Софья Валерьевна Ролдугина 
Север и юг

Эхо Миштар – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=69014092
«Эхо Миштар. Север и юг / Софья Ролдугина»: Эксмо; Москва; 2023
ISBN 978-5-04-185078-4
Аннотация

Первый роман дилогии «Эхо Миштар» от автора популярной книги «Тимьян и клевер» Софьи Ролдугиной.
«Эхо Миштар. Север и юг» – ориентальное фэнтези в редком жанре эфирпанка.
Две сюжетные линии: киморта Алара, который потерял память и силы, и его юной ученицы Фог, которая бежит из столицы на поиски учителя.
Множество авторских деталей, продуманных Софьей Ролдугиной и делающих мир объемным и живым. Контрабандисты, дирижабли, вольный север и знойный юг – дух настоящих приключений!
Издание дополнено иллюстрациями художницы HAIME и картой на форзаце от художницы Aaerynn.
Драматические повороты и испытания на прочность для героев… и сердитый летающий сундук, которы всегда придёт на помощь!

Софья Ролдугина
Эхо Миштар. Север и юг

Моей подруге Ленте, без которой этой книги не было бы вообще – а ещё Жене, Мари и Хайм, без которых она была бы совсем другой… 
…и всем-всем, кто покидает дом, чтоб отыскать утраченное или отправиться за мечтой. 
Эта история – для вас. 

Иллюстрации на обложке и в блоке Илоны Шавлоховой 
Карта на форзаце Анны Лужецкой (Aaerynn) 
Леттеринг названия Нади Совы 

© Ролдугина С., текст, 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Пролог

Шимра – большая, шумная столица, неласковая к чужеземцам, жестокая к простакам, как гордая аристократка из древнего рода ишмы. И лишь у самых окраин она скорей похожа на мечтательницу, скромную и тихую, особенно весной, когда в каждом дворе гибкие ветви чийны покрываются нежно-лиловыми цветами, и плывёт в тёплом воздухе томный, приторный аромат… В это время своенравная и спесивая Шимра встречает с радостью любых гостей.
Даже таких, как я, Дёран, бродячий певец и сказитель.
И пусть глаза у меня уже прозрачные, как у слепца, но видят всё пока ещё ясно. Дом Алаойша я нахожу почти сразу – почти, потому что он отчего-то стал ярко-синим, а год назад был жёлтым, как листья молодой клиппы. Видно, Фог опять за эксперименты взялась… Была б у меня такая ученица, я б давно семиструнку об голову ей разбил! Или, что вероятней, себе – своя-то голова ближе.
Но то я. Алаойш – терпеливый змей.
Третья ступенька на крыльце всё так же поскрипывает. Люди привычные, вроде меня, приноровились её переступать, чтоб не тревожить зазря Ору, старую хозяйскую псину, уже глуховатую и совсем слабую, но по-прежнему считающую долгом своим встречать гостей хриплым лаем. Сорок четыре года – давно вышел отмеренный ей срок, и скоро даже искусство Алаойша не сможет продлевать собачью жизнь.
Киморты не всесильны… и не вечны, кто б что ни говорил.
Дверь, по обыкновению, не заперта. Но только я её толкаю, как меня едва не оглушает грозный окрик:
– Фогарта! Да чтоб тебя!.. Фог, немедленно спускайся!
Отступаю, поправляя за спиной чехол с семистрункой – и улыбаюсь. Что ж, даже терпеливых змеев довести можно.
– Учитель, честное-честное слово, я больше не буду ходить одна в твою лабораторию!
– Фогарта, спускайся!
– Ну кто же знал, что тот хронометр нельзя трогать!
Из подвала валит дым.
Тихонько посмеиваясь, перекидываю семиструнку вперёд, распускаю чехол, трогаю струны… Алаойш вслушивается недоверчиво, а потом откидывает бисерную занавесь к дверному косяку и манит меня рукою, не отрывая взгляда от лесенки в покои Фог. Взгляд у него тревожный.
– Вовремя ты, – шепчет, чтоб ученица не услышала. – Смотри ведь, натворила чего-то, а теперь меня пускать не хочет. А мне тут думай – то ли она ошпарилась, то ли с испугу ревёт. Дёран, поговори с ней? Тебя она слушает.
– Отчего ж не поговорить, – киваю. Обхожу комнату и заглядываю в подвал. Дым щиплет глаза. – А что взорвалось-то, Алиш? – шепчу.
Алаойш отвечает не сразу и нехотя.
– Камень памяти делал. В прошлый раз мирцита мало взял, теперь – много.
– Камень памяти, значит.
Не нравится мне этот голос.
Подхожу к старинному другу и, встав на цыпочки, заглядываю ему в лицо. И ох как надеюсь ошибиться! Да только и в прошлый раз заметно было, что всё быстрей выцветает листвяная зелень в его глазах. А нынче они бледны, что талая вода – только ободок по краю и чернеет.
– А скоро ли?..
Алаойш только плечами пожимает.
Значит, скоро.
Поднимаюсь по лестнице – и сажусь у двери Фог, положив семиструнку на колени. Тихо-тихо слышно, как всхлипывает девчонка у себя – верно, и впрямь сильно ошпарилась. Касаюсь струн – они отзываются песней: сперва как ручей в ночи, ненавязчиво, потом – громче и громче.
Фог перестаёт всхлипывать и ползком подбирается к двери.
– Дёран, ты? – шепчет в щёлку.
– А кто ж ещё. Пустишь?
– А-а…
Дверь становится тёплой, а потом вспыхивает – и рассыпается занавесью из бисерных низок. Отодвигаю шелестящий полог в сторону, но только успеваю перешагнуть порог, как бисер за моей спиной вновь спекается дверью. Фог сидит на полу и дует на обожжённые ладони; полы серой шёлковой хисты так разошлись, что видно даже нижние одеяния – и босую ступню; рыжеватое родимое пятно в форме цветка чийны – знак тяги к путешествиям, диагональный шрам от мизинца до пятки – память о первом эксперименте у Алаойша в лаборатории.
Подсаживаюсь ближе.
– Чего плачешь и прячешься? – спрашиваю, и семиструнка вторит серебряным звоном.
Фог молча откидывает волосы с лица и поворачивается ко мне. Кожа закопчённая – полбеды; беда, что и брови, и ресницы так опалены, что их едва видно.
– Вот я страшилище, да? – всхлипывает Фог и утыкается в расшитые рукава.
– Ну-ну, погоди плакать, – отвожу я ткань с её лица. – Нос распухнет – точно красавицей не будешь. Дай-ка гляну, нет ли у тебя ожога.
– Нет, – буркает Фог и отворачивается.
Обхожу её и снова сажусь – лицом к лицу.
– Так ты из-за бровей, что ли, плачешь? Фьють, ерунда какая!
– Да что бы понимал, Дёран! – вспыхивает мгновенно, что цветы эрисеи. – А как я к нему выйду?
– Беда-беда, – развожу руками. – Ты бы воды сперва добыла и умылась от копоти. А там посмотрим, чем тебе помочь можно. Ну же, что ты как маленькая! Так себя только глупые любовницы у богатых вельмож и ведут.
– Я киморт! – мгновенно вскидывается Фогарта и утирает лицо рукавом. – И учёная! Сейчас будет тебе вода.
Фог поднимается, всплёскивает руками – кисти рук словно размазываются лиловатым туманом, но только на миг – и воздух начинает сиять. Скоро уже можно различить очертания большой прозрачной чаши; наполняется она медленно, но верно – капельки и струйки воды текут в неё отовсюду: с потолка, из-под пола, собираются в воздухе… Когда воды становится достаточно, Фогарта плюхает чашу на пол, садится сама, по-мужски складывая ноги, и принимается старательно умываться.
Достаю из сумы шкатулку с краской и разным мылом, а оттуда – синий брусок.
– На-ка, попробуй этим.
Фог бурчит что-то в благодарность и взбивает из мыла пену.
Воздух начинает пахнуть весной в горах.
Не меньше года минуло с тех пор, как я гостил у Алаойша в прошлый раз, а Фог так и не поменялась ни на гран. И без того круглые ногти она стрижёт совсем коротко, а после стыдливо прячет руки; волосы завивает и подкрашивает листьями клиппы, но потом безжалостно убирает под заколку; хиста нарочито строгая и тусклая, но из-под неё виднеется краешек бирюзового нижнего платья. Так упрямство и честолюбие велят Фог быть учёной-кимортом, строгой и сухой, а сердце тянется к красоте. По мне, так это дело хорошее: вон, я ношу по десять разноцветных нижних одеяний, одно другого затейливее, и разве ж кто слово дурное сказал? То-то же.
Но у неё пока честолюбие сильней.
Семья Фог лишь два века назад получила от солнцеподобного Великого ишмы высочайшее право бывать при дворе и владеть землями, и слишком мало времени прошло, чтобы благородная кровь вымыла из облика вчерашних простолюдинов черты, привнесённые браками с иноземцами. Поэтому глаза у Фог не благородного миндалевидного разреза, а кругловатые, как у северян, да ещё вдобавок и слишком светлые; у неё крупные кисти и широкие запястья, более подобающие землепашцам; кожа её жадно впитывает солнце и быстро смуглеет.
Фог себе не нравится.
Раньше Алаойш посмеивался и говорил, что достаточно и того, что у неё высокий лоб и красивая улыбка, – значит, и ума, и сердечной чуткости дано вдоволь. А теперь он не смеётся, но частенько смотрит на Фог, когда та не замечает, – и просит иногда распустить волосы.
Фог не понимает, смущается по привычке и пеняет на свою нескладность.
– И как я теперь?
Отвечаю со всей честностью.
– Красавица. А брови… Дай-ка мы их тебе подкрасим. Да и ресницы заодно. Если все с умом сделать, то Алиш и не заметит.
– Правда? – выдыхает она и на коленках подползает ближе. Прозрачная чаша с мыльной водою покачивается на ковре, словно кувшинка на пруду. – Подкрась, Дёран. Я не умею.
– Иди к нам, в бродячие сказители, и научу, – улыбаюсь лукаво.
Фог смеётся.
– Мне и тут хорошо. А Алиш… Алаойш сердится?
– Нет, – говорю, а сам разбираю баночки с краской. – Он за тебя испугался, глупую. Вдруг ты обварилась или руки сожгла? Вы, киморты, себя лечить не умеете, и, если сразу к врачевателям не пойти – худо может быть… А ну-ка закрой глаза. И посиди смирно.
Стрелка часов не успевает сделать и трёх оборотов, а Фог уже крутится перед зеркалом, алея, как невеста на выданье. Чаша с мыльной водой, забытая на ковре, медленно прорастает лиловыми цветами – видно, много морт вложено в её создание.
– Хорошо? – оборачивается Фог, сияя.
Киваю важно:
– Хорошо. А теперь пойдём-ка к Алишу. Пусть готовит стол для дорогого гостя – целый Дёран-Сказитель приехал, праздновать надо! Тут уж не до беды в лаборатории, верно?
Фог смеётся.
Киморты – не изнеженные вельможи: они не нуждаются в слугах или в страже. Зачем, если к твоим услугам дыхание этого мира, всемогущая морт? Вот и Алаойш, не отвлекаясь от повести о моих странствиях и партии в на-джи, успевает воссоздать по памяти низкий стол и мягкие подушки-сиденья, переместить из подвала жаровни, посуду и приборы. Передвигая монетки из обсидиана и коралла по круглой доске для игры, я краем глаза наблюдаю за тем, как из кладовой выплывают яства, окутанные лиловатой дымкой морт. Фрукты в корзинах – крупные, шишковатые плоды чи с пряной мякотью, сочные кислые ригмы, нежнейшие розоватые айки – некоторые с женский кулак величиной; россыпь синих «ягод жизни» на фарфоровом блюде украшена желтыми листьями клиппы; холодное мясо уже разрезано на тонкие листы, а «морские пальцы» очищены от раковин. Специи и густые соусы Фог выносит сама, на большом деревянном блюде с множеством углублений.
Тенью пробирается в комнаты старая Ора; долго нюхает воздух, потом ложится подле Алаойша – выпрашивать лакомые куски. Он улыбается и зажигает лампы – вскоре всё вокруг залито тёплым янтарным светом.
– Вот теперь и гостя не стыдно за стол пригласить, – удовлетворенно оглядывает стол Алаойш и усмехается: – Как, Дёран, окажешь честь – отведаешь нашей скромной пищи?
Шутит. Знает ведь, что с дороги я голоден, как лис.
И вот уже скоро медные блюда поставлены на жаровни, и вода с пряностями кипит. Тонкими щипцами я поддеваю листы мяса и опускаю их в кипяток – поочередно во все три блюда – и лишь потом перекладываю к себе на тарелку. Следом наступает черед «морских пальцев», потом – овощей; мясо к тому времени успевает подостыть, и весьма кстати приходятся горячие соусы Фог.
Хорошая трапеза – не для торопливых.
Когда первый голод утолён, наступает время разговора.
– Как дела на севере? – первым начинает Алаойш, посматривая искоса на ученицу. После острой пищи она разрумянилась, и глаза у неё заблестели. – Всё так же воюют?
Фог едва прислушивается к разговорам о политике – они ей скучны – и вместо этого чешет Ору за вислым ухом. Старая псина то ли спит, то ли просто ленится откликаться и лишь изредка повиливает стриженым хвостом.
– Воюют, – подтверждаю. – Сыновья тамошнего ишмы, что называется в северных землях лоргой, никак не поделят власть. Но я слышал, что один из них собирается просить милости у Солнцеподобного. Думаю, что скоро он и одержит победу, а караваны Ишмирата зачастят в Лоргинариум.
– А на юге ты не бывал?
– Не в этот раз. Но слышал от друга моего Сэрима, что южные земли по-прежнему в запустении. Не скоро ещё зарастут шрамы, что оставила пятидневная бойня, когда киморт шёл на киморта, позабыв о воле морт…
Беседа течёт плавно и лениво, как равнинная река.
Постепенно мы переходим от политики к делам житейским. Алаойш рассказывает о последних своих исследованиях, не упоминая, впрочем, о камне памяти. Потом и Фогарта начинает хвастаться первой настоящей работой.
– …ну Дёран, ни за что не поверю, что ты не слышал об эхе Миштар!
Оглядываюсь на Алаойша – он незаметно прикладывает палец к губам и качает головой.
Молчи, Дёран.
– Нет, – лгу с улыбкой на устах. – Расскажи мне, красавица.
Фог хмурится и почесывает опаленную бровь. Краска немного смазывается.
– Ну, про мировое-то эхо ты наверняка слышал. Нет? – Фог потерянно вздыхает. – Тогда издалека начну. Знаешь те устройства для разговоров, что мастера делают и заставляют работать с помощью мирцита? «Дальние голоса»? Когда собирают такое устройство с железной раковиной, и она может как принимать звук, так и превращать его в невидимые и неслышимые волны, подобные в чём-то морт, и пересылать к другому устройству.
– Это знаю.
– Так вот, если «дальний голос» направить в небеса, а потом переключить устройство на приём, то вскоре волна вернётся назад. Это называют мировым эхом. И никто не может понять, от чего отражается звук. От облаков? Но ведь эхо возвращается даже в абсолютно ясную погоду… Может, есть невидимый купол над нами? Но ведь киморты поднимались в укреплённом дирижабле на высоту, что волна может достичь за это время… И купола там нет. Но есть нечто, отражающее звук… Понимаешь?
Оглядываюсь на Алаойша.
Он смотрит в сторону, и лицо у него белее белого.
– Понимаю.
– Так вот, теперь об эхе Миштар, – продолжает Фогарта, в волнении терзая рукава своей хисты. – Вообще многие сейчас уже думают, что «Миштар» – просто такое устоявшееся название, вроде как гора Анцу, дерево ригма или озеро Арирамар. Но на самом деле явление это названо при имени некоего учёного-киморта по имени Миштар. Неизвестно даже, мужчина это был – или женщина, дитя юга – или севера, потому что жил… или жила Миштар много-много лет назад. История не сохранила причину, по которой этот киморт решил пойти против воли морт. Может, то была любовь; может, любопытство. Но Миштар отважился переломить судьбу и начал исследовать природу спутников и превращения киморта в эстру. Он первый доказал, что спутник – лишь подобие личности, и при этом – божество, – хрипло произносит Фог и осекается. Взгляд её сам по себе притягивается к Алаойшу. – Божество, сотканное из памяти и силы трёхсотлетнего киморта. Именно поэтому киморт лишается своей личности и вынужден создавать другую – ведь то, что её составляло, уходит к его спутнику. Но смотри, Дёран. Ведь не только киморт, но и любой человек состоит не только из памяти и сил. Из чувств – тоже!
Растерянно касаюсь семиструнки, и она отзывается хрустальным вздохом.
Плохо.
Не могу сдержаться, а надо.
– Думаю, что так, Фог. Мы любим и ненавидим, мы боимся и желаем, испытываем отвращение и восторг, нежность и ярость, страсть и охлаждение, леность и воодушевление. Это всё и делает нас живыми.
– Вот! И Миштар тоже думал об этом, – кивает Фог. – Посмотри, какая сила заключена в чувствах! Из-за чувств юг превратился в Землю злых чудес, из-за чувств Аюс Счастливица была возвышена из кружевниц в младшие жены ишмы, а после его смерти заправляла Ишмиратом как своим домом. Чувства приводят в движение историю и пространство! В них заключена невероятная сила! И ведь не может быть так, что она испаряется в никуда, да? Может, чувства превращаются в волны? Как звук. В невидимые волны, которые разлетаются во все стороны, когда киморт становится эстрой. Ну, так решил Миштар. И ещё он предположил, что если бы нашлось что-то, способное отразить их… вроде неизвестной мембраны в небесах, которая отражает неслышимые волны преображённого звука… – Фог задыхается от восторга. Глаза у неё горят; лиловатая дымка морт окутывает запястья и шею, как диковинное украшение. – Словом, чувства вернулись бы к эстре! И он снова стал бы собой. Ведь даже если нет памяти – можно сотворить новую. Если нет силы – можно накопить! И лишь чувства, повторить которые нельзя, становятся препятствием на пути возвращения личности к киморту… к эстре то есть, – смущается Фог. – Это называется «эхо Миштар». И я хочу доказать, что оно существует! А Алаойш в меня не верит, – жалуется она.
Переглядываюсь со старым другом, и тот усмехается:
– Отчего же. Ты умная женщина, Фогарта Сой-рон. И у тебя почти триста лет впереди, чтобы доказать существование эха Миштар. У самого Миштара было всего двадцать четыре года… кхм, как говорят хроники.
За столом повисает тягостная, вязкая тишина.
Алаойш смотрит в свою чашу. А Фогарта – на него, уже почти не таясь, потому что мгновение искренности пьянит сильнее ойги. И взгляд Фог словно ласкает – и руки Алаойша, тонкие запястья сына старинного вельможного рода, две чёрные родинки под большим пальцем; и плотный шёлк его рабочей хисты с утянутыми шнурком рукавами; и плоский чёрный камень на витой цепочке в вырезе одеяния – на камешке выточено её, Фог, имя, но она не знает этого; и лицо его, не испорченное влиянием дурной иноземной крови – черты тонкие, резкие, нос ровный, без горбинки, уголки глаз приподняты к вискам, а линия ресниц словно вычерчена углём, и на щеке ещё одна родинка – поцелуй удачи, как говорят в Лоргинариуме.
Всем хорош Алаойш, да только совсем выцвели его глаза, совсем прозрачные стали.
Вздыхаю – и перекладываю семиструнку на колени.
– Не слышал я о твоём эхе Миштар, но слышал странную песню. О том, как однажды некий эстра сумел избавиться от своего спутника навсегда и потерял связь с дыханием мира, морт, но прожил долгую-долгую жизнь со своей любимой.
– Спой, – просит Фогарта, как жалуется.
– Спой, – деревянно кивает Алаойш.
Остаток вечера проходит в песнях и блаженном пьяном тумане домашней ойги на пряных травах.
От ночёвки под крышей я отказываюсь – не место мне в этом доме. Не сейчас.
Напоследок обнимаю Фог, как сестру, и шепчу ей:
– Будь сильной, хорошо? А если захочешь меня увидеть – назови любому сказителю моё имя, и я вскоре найду тебя. Светлого пути тебе, Фогарта! И Алиша береги.
– И тебе светлого пути, Дёран! – плачет, дурочка, сама не зная почему.
Фог с Орой остаются дома. Алаойш провожает меня до окраин Шимры.
В тени дерева чи, куда не попадает свет ни старшей, ни младшей луны, он останавливается и спрашивает:
– Ты ведь зашёл попрощаться, Дёран? Ты знал?
Лгать смысла нет.
– Чуял. Ведь сегодня, да, Алиш?
– Или завтра. – Он отворачивается. – Или через дюжину дней. Но скоро. Я тоже… чую. Ты спрашивал, отчего я не хотел брать Фог в жены? Вот потому и не хотел, – осекается он. – Пожалуй, скоро уйду. Далеко. Не хочу мучить её.
– Понимаю, – касаюсь его руки. – Светлого пути тебе, Алиш. Я постараюсь найти тебя потом.
– Не обещай невозможного, – просит он негромко. – Светлого пути!
После этого я иду, не оглядываясь. У сказителей нет дома; нам не о чем жалеть. Но Алаойш и Фог пока хранят этот дом, вместе.
Быть может, я смогу навестить их ещё раз.

1. Спутник

Алаойш Та-ци, Восточный Лоргинариум 

Когда он очнулся, уже почти наступила ночь. Нечто подавляюще громадное нависало над ним, заслоняя и небо, и землю, и даже сами его мысли.
«Спутник», – возникло в пустоте слово, а затем пришло имя.
Это показалось правильным.
Теперь он не знал ничего, кроме одного: он – эстра, а спутника зовут Алаойш Та-ци.
Куда мне идти? 
Спутник безмолвно простёр руку к западу, потом к востоку. Тени метнулись вслед за движением; эстра почувствовал, как в него по крупицам вливается знание – о сторонах света, о времени дня и ночи, о том, что смолистые деревья, подобные тем, что растут вокруг, бывают лишь в горных долинах Лоргинариума. Постепенно эстра осознавал, что ему следует подняться и вырезать ножом, заткнутым за пояс, длинный посох из тонкой и прямой ветви, а затем повязать на неё алую ленту – ту самую, что обёрнута сейчас вокруг его руки. А исполнив всё это, идти на восток.
С востока дул ветер и пахло дымом. А ещё – там дрожало лиловатое марево, невидимое глазу простого человека, и оно называлось морт.
Закончив вырезать посох, эстра ощутил мертвящую тяжесть. Спутник, заслоняющий небо и землю, выжидал.
– Я благодарю тебя. – Слова давались нелегко, точно их силой приходилось вытягивать из памяти. Но они были единственно верными и давали облегчение. – Я буду звать тебя снова.
Спутник взметнулся к небу потоком искр, но одна из них зависла над левым плечом эстры холодной звездой.
Тяжесть исчезла.
Дорога к человеческому жилью обещала быть долгой.
Сперва подлесок почти не мешал – редкие молодые побеги легко перешагнуть или обойти. Но вскоре заросли начали становиться гуще и гуще. Колючие лозы, усыпанные мелкими белыми цветами – поздняя весна в горах бывала долгой, – переплетались с кустарником и повисали на старых деревьях, временами образуя непроходимый заслон. Простое чёрное одеяние с широкой накидкой, перетянутой широким поясом, мало подходило для такого путешествия, и вскоре эстре пришлось остановиться, чтобы снять её и остаться в одной плотной рубахе. Под плотной рубахой оказалась другая, гораздо нежнее и тоньше, а ноги были замотаны до колен широкими полосами ткани. Эхо воспоминаний шептало, что выходить в таком виде к людям непристойно; здравый смысл говорил, что куда хуже изодрать шипами единственную накидку.
«Хиста. Это называется хиста».
Через некоторое время эстра понял, что о чём бы он ни задумался, в голове обязательно начнут всплывать обрывки разрозненных сведений об этом предмете, будь то одежда, какое-то растение или деревенские традиции. Что-то из тех полувоспоминаний-полуозарений казалось непререкаемой истиной, что-то предположением, а что-то – смутным откликом из сна. Когда на прогалине в лесу попалось дерево, под которым в изобилии лежали мелкие плоды в светло-коричневой скорлупе, странник вспомнил, что они на вкус пряные, немного смолистые и что ими можно хорошо утолить голод, но потом обязательно захочется пить.
Вот только эстра не мог понять, хорошим ли кажется их вкус или же отвратительным.
– Как будто знания во мне – не мои, – пробормотал он, переступая с ноги на ногу, и вдруг ясно осознал: чувство, которое он сейчас испытывает – беспокойство. – Это орехи дерева нум… они редко встречаются и считаются деликатесом… Но нравятся ли они мне?
Не иметь собственных пристрастий, желаний, не знать, какие эмоции вызывает в нём то или иное явление либо предмет, оказалось неприятно.
Посох был достаточно длинным, чтобы сбить с дерева несколько орехов: память подсказывала, что те, лежащие на земле, остались с позапрошлого года и хуже годятся в пищу. Скорлупа легко крошилась даже под пальцами и распространяла резкий хвойный запах. Ядрышко оказалось жёлто-зелёным и шершавым; эстра начистил для себя целую горсть и лишь потом осторожно прикусил одно из них.
Сильный и яркий вкус был совсем не таким, как в воспоминаниях.
Эстра почувствовал странное тепло в груди – и улыбнулся.
– Кажется, орехи мне всё-таки нравятся.
Вскоре окончательно стемнело. Звезда спутника над плечом постепенно разгоралась ярче и ярче – так, что можно было идти, не опасаясь запнуться за колючую лозу или провалиться в овраг. Чувство нехватки времени, непоправимого опоздания словно нарастало с этим светом и торопило скорей добраться до человеческого жилья. И эстра шёл ночь напролёт, а когда тёмное небо начало светлеть, лес наконец расступился.
Дальше лежала широкая полоса некошеного луга, обрамлявшая бескрайние сады с цветущим кустарником в полтора человеческих роста. А в самом сердце этих садов раскинулось большое поселение – на тысячу домов, не меньше.
Лиловая дымка морт клубилась над ним, горькая, как запах пожарища.
Издали казалось, что вокруг поселения нет ни ограждения, ни дозорных. Однако стоило эстре подойти ближе, как за первой линией цветущего кустарника стали видны опорные столбы. Они располагались через каждые двадцать шагов. Между ними тянулись полупрозрачные нити основы, по которым вилась серебристая паутинка. От неё исходил тихий и низкий гул. На шаг по ту и другую сторону от заграждающей сети трава не росла.
Звезда спутника над плечом предупреждающе дрогнула.
– Знаю, – пробормотал эстра, отламывая от куста тонкую зелёную веточку – сплошь в бледно-жёлтых цветах. – Опасная конструкция. Вот только интересно, для чего в обычном поселении нужна такая защита.
Отступив на шаг, эстра кинул веточку вперёд.
Едва коснувшись серебристых паутинок, она разом прилипла, всеми листьями, как если была бы железной, а паутина – магнитной… и начала стремительно чернеть. Эстра отсчитал три удара сердца до того, как ветка осыпалась на землю грязно-бурым порошком.
– Видно, придётся искать ворота.
Вспомнив, как выглядело поселение с холма, эстра направился к северу. Когда солнце показалось над краем леса, цветущие сады пересекла заросшая дорога – достаточно широкая, чтобы по ней проехала одна грузовая самоходная повозка. По центру, между колей, вилась тропа. По ту сторону ограды, справа от дороги, торчала сторожевая башенка на четырёх опорах.
– Значит, ходят здесь чаще, чем ездят, – прошептал эстра. Хотелось коснуться звезды над плечом, спросить совета, но воспоминание о тошнотворной тяжести чужой памяти и силы предостерегало от этого. К спутнику стоило обращаться только в крайнем случае. – А вот и ворота. Что ж, попробуем войти…
Стражем ворот оказалась женщина – старая северянка с толстой седой косой через плечо. У основания сторожевой вышки были привязаны две рыжие тонконогие собаки с вытянутыми мордами, как у ишмиратских ищеек. Видимо, женщина понадеялась на звериный нюх, позволила себе немного подремать – и пропустила появление чужака.
Эстры не пахнут.
– При такой сети на рубеже – такой страж, – негромко произнёс он. В груди медленно разгорался чудной зуд – любопытство, подсказала чужая память. И этот зуд, как солнце весной пробуждает цветы от зимнего сна, пробуждал новые и новые чувства. Эстра уже путался в них, не успевая вспоминать названия; он ощущал себя одновременно полным и неполным, как будто для осознания чего-то очень важного не хватало сущей мелочи. – Орра, госпожа!
Наречие лоргин легло на язык мягко и привычно, словно в иной, далекой жизни эстра говорил на нём так же свободно и легко, как на своём собственном. И это потянуло за собой пугающую до холодка мысль:
«А какое же наречие – моё родное?»
Но в то же мгновение северянка проснулась и заметила чужака.
Оцепенение её длилось не больше вздоха. Раз – и сорвался с крючка стреломёт, два – она взяла эстру на прицел, три – и науськанные свистом собаки разразились басовитым лаем.
– Кто такой? Назовись!
Эстра запрокинул лицо, чтоб лучше было видно прозрачные глаза, и предупреждающе поднял посох, обмотанный красной лентой. Для собак хватило одного взгляда – они сразу же притихли и забились под вышку.
– У меня пока нет имени.
Женщина напряглась, готовая в любую секунду спустить курок стреломёта. Целилась уверенно, привычно, однако страх сквозил в каждом ее движении.
– Красной тряпкой всяк палку обмотать может. А поди докажи, что эстра, а не мертвоходец, не изверженец… Или просто – не проходимец какой!
Сухие губы её дрожали, но руки были тверды.
– Хорошо, – произнес эстра через некоторое время. – Я докажу. Но потом, в отплату, расскажи мне, отчего вокруг столько страха.
Предчувствие дурного, неправильного навалилось горой на плечи.
Эстра длинно выдохнул и завел посох за спину, цепляя на оплетённый красной лентой конец звезду спутника. Обычная палка разом потяжелела, словно на неё навесили перемётную суму, наполненную камнями.
– Помоги мне, – прошептал эстра и шагнул вперед, к блестящим металлическим пластинам ворот. – Одолжи мне свою силу!
Из-под ногтей засочилась кровь – мучительно и медленно, как будто что-то выжимало её из сосудов. Руки почти сразу же свело судорогой. Капельки крови поползли по посоху вверх, вверх – пока не достигли тускло мерцающей звезды спутника.
И тогда эстра увидел – лиловые вены морт, пульсирующие внутри листового металла ворот, и багряные коробочки с мирцитом, питающие сложный механизм.
Понимать устройство вещей оказалось радостно.
– Ах вот как оно сделано. Хороший мастер живет в этом поселении, госпожа. Обязательно зайду увидеться с ним, – улыбнулся эстра и шагнул вперед, уже вплотную к воротам. – Откройся.
Он повел посохом, подцепляя линию морт и слегка оттягивая её в сторону – так, чтоб механизм проснулся, и створки врат пришли в движение. Оказавшись за стеной поселения, эстра отпустил линию, и всё вернулось на места: и тяжёлые ворота – в исходное положение, и пылающая звезда спутника – за плечо.
Северянка повесила стреломёт на крючок и сноровисто спустилась по лестнице. Собаки тут же принялись ластиться к ногам – боялись наказания за оплошность. Стукнув их походя по носам, женщина подошла к эстре и поклонилась.
– Орра, странник. Колесо Судьбы нам послало эстру, о котором мы просили. Я Огита, – коснулась она цветной вышивки над сердцем. Верно, это был знак её рода, но эстра, как ни пытался вспомнить, не смог собрать из осколков памяти ничего: может, раньше ему не приходилось встречать родичей этой женщины, а может, нужно было обратиться за знанием к спутнику. – Погоди, я позову свою сменщицу, а потом отведу тебя туда, где ты сможешь отдохнуть.
Оставив эстру наедине с собаками, Огита постучала в ближайший дом. На порог вышла молодая женщина в синем платье. Объяснив ей ситуацию, Огита кивнула на вышку, на собак – и, получив согласие, быстро вернулась.
– Иди за мной, странник, – попросила Огита, на ходу затягивая шнуровку на распущенном во сне вороте. Вблизи женщина оказалась не такой старой, как виделась издали: седые волосы сбивали с толку, но на самом деле она наверняка едва-едва успела выдать замуж старшую дочь. Лицо у Огиты было обветренным, с глубокими морщинами – на лбу и от уголков рта к крыльям носа. Двигалась она проворно, но иногда резко замирала или запиналась, словно от непривычной боли в спине или в ноге: так себя вели люди, лишь недавно получившие увечье и ещё не успевшие приспособиться к нему. – Есть хочешь?
Эстра прислушался к себе.
– Пожалуй, – кивнул он. – Но больше пить и спать. Так от чего вы прячетесь за столь искусно сделанной оградой? От хищников или контрабандистов такие опасные заслоны не ставят.
– Это поглядеть надо, от каких хищников, – хмыкнула Огита. – У нас… – она запнулась и, словно через силу, продолжила: – … мертвоходцы.
Кажется, слово должно было вызвать страх, но эстра ощутил только любопытство, причём куда более острое, чем при виде серебряной ограды на рубеже.
– Мертвоходцы? А откуда лезут?
– Из лесу, откуда ещё, – пожала плечами Огита, искоса глядя на эстру. – Тут воевали много. Да и торговцы часто пропадают, даже с охраной. Так что тел-то в избытке. Но раньше одного мертвоходца видели добро б за двадцать лет.
– А теперь? – с любопытством переспросил эстра. Волосы, выбившиеся из косы за время перехода по лесу, падали теперь на лицо.
«Остричь или увязать лентой? Что мне понравится больше? Интересно…»
– Да вот лет пять назад как попёрли – так и не остановишь их ничем, – ответила Огита, зябко скрещивая руки на груди. – С сотню уже было. Первый десяток много зла наделал. Четыре крайних дома сгнили, целый сад раймы погиб. И люди… в тех гнилых домах – целыми семьями, да и соседей кой-кого заразить успели. Поодиночке в лесу тридцать человек заразило, пятерых мастер спас, но остальные… – Лицо у неё стало бледное в просинь, а глаза – наоборот, почернели от расширенных зрачков. – Ну, мы им мучиться не позволили. Как поняли, что отсечением руки или ноги не отделаться – отсекли голову. А мертвецов в яме сожгли, всё по уму. Ну, потом мастер за дело взялся. Все вместе денег собрали, купили серебряной проволоки, мирциту, а мастер уж механизм собрал. Со всех сторон проход к поселению закрыли, а на ворота стражей посадили, чтоб мирных путников впускать. То четыре года назад было. С тех пор редко кого в лесу зацепят или по дороге к городу, чаще скотину какую неразумную на пастбище, за оградой, но то убыток небольшой, телят с козлятами и из города привезти можно. А мы привыкли уже, но за детей боязно.
Эстра, опираясь на посох, в задумчивости тронул звезду спутника. Ногти снова закровоточили, но взамен по жилам заструилось знание.
«Четыре дома сгнили! Здесь действительно хороший мастер, если сумел остановить такую сильную гниль. И тридцать человек убитыми… А поранили скольких? Огиту наверняка мертвоходцы задели, но лекарство она получила вовремя – и просто состарилась с виду, без вреда для тела. А другие люди?»
– Когда ты встретила мертвоходца?
– В том году, – неохотно откликнулась Огита. – С дочками в лесу ягоды собирали, отвлеклись. Он ка-а-ак плюнул, я собой-то Верду закрыла, а потом куртку сорвала – и бежать. Лес в том месте гнить начал, конечно, но мастер порошком гниль сжёг, огонь потом до траншеи дошел и сам загас. Меня серебром отпоили, а Верда напугалась только. Другим хуже бывало.
За разговором окраины, утопающие в садах, незаметно кончились. Огита вывела эстру на главную улицу, и там народу бродило побольше. Кто-то отворачивался, кто-то, наоборот, с любопытством тянул шею; позади скоро собрался хвост из ребятни, но ни шума, ни расспросов не было – изредка кто-то выкрикивал приветственное «Орра, странник!», чаще юноши в охотничьих одеждах или взрослые мужчины. Лиловая дымка морт над крышами дрожала, как летнее жаркое марево.
В поселении царил страх – и отчаянная надежда.
Ближе к центру во дворах стали попадаться колодцы – один на три-четыре дома, да и сами дома выглядели богаче и наряднее. Срубы – так на два-три этажа, крыши – так черепичные, а не дерновые. И везде, у каждого жилища, рос всё тот же высокий кустарник с бледно-жёлтыми цветами.
– Огита, а чем живёт ваше поселение? Торговля пушниной? И я почему-то не вижу огородов…
– Огороды на южной стороне, за домами, там же и скотный двор. А тут раймовые сады и пасеки. – Огита искоса бросила на эстру настороженный взгляд. – Сам, небось, теперь понимаешь, отчего мы так дружны. В одиночку раймовый сад не возделаешь, за ним пригляд нужен круглый год. Пчеловоды – чтобы пасеку в порядке содержать, ведь без пчёл ягод мало уродится. Садовники за кустами ухаживают, где надо – там опору ставят, или ветки обрезают, или мох-паразит подчищают… Работы много.
– Что же, целиком поселение в садоводах ходит?
– Отчего же, – пожала плечами Огита. – У кого к чему душа лежит, тот тем и занимается. Виноделы есть, а ещё купцы, которые не побоятся в город через леса поехать. А где купцы, там и охранники… О-хо-хо, к нам, в деревню, не суются давно, а вот по дороге напасть могут, – невесело усмехнулась она. – Во всём Лоргинариуме только в нашем поселении райму и смогли приручить. Прежде только лорга, говорят, вино из раймы делал – и сейчас делает, но наше всё равно лучше. У него вино едва прозрачное, а у нас – чистое солнце, – похвасталась Огита. Глаза у неё впервые с начала разговора заблестели азартно. – Семьдесят лет назад пришел бродячий мастер, нашему мастеру отец, да осел здесь. С собой он принёс три черенка раймы. Сорт был особый: за один год прижился, за десять – разрослось огромное поле. А как первый урожай ягод всей деревней сняли, как вино из него поспело – так с тех пор и не бедствовали. С тех пор кой-что мы растим, конечно, на огородах, и стадо в пятнадцать голов держим – на шерсть и молоко, и дичь бьём – благо леса тут изобильные и шесть семей охотников на всё поселение мяса добывают… Но остальное больше подводами в городе закупаем. Каши разные, соль, приправы с юга, ткани, меха – и не жалуемся.
– И неужели мирно живёте? Нет ни споров из-за раздела прибыли, ни богатых, ни бедных?
– Всякое бывает, все мы люди, – пожала плечами Огита. – Но трудные дела решаем сами, на сходке. Да и потом… Десять дней пути до ближнего города. Когда кругом одни звери да дикие земли – меняются люди, друг за друга держаться привыкают. Богаче иных у нас семья мастера, семья врачевателя, охотники и купцы. Да вот куда им деньги в лесу-то девать? То-то же.
– Интересно.
Огита тем временем поднялась на порог одного из домов и без стука распахнула дверь:
– Орра, Игим! Я привела эстру. – И оглянулась: – Проходи за мной, странник. Здесь ты будешь гостем.
Эстра взошел на крыльцо и переступил через порог, оглядываясь по сторонам. Дом был не из бедных: пол устилали ишмиратские цветные ковры, наслаиваясь один на другой, оконные стёкла казались прозрачней родниковой воды, и даже на глухой стене висела квадратная панель с мозаикой из чёрного и медового янтаря. На верхние этажи вела широкая лестница с резными перилами; напротив неё, под янтарной панелью, стояли застеленные шкурами лавки и длинный стол – одним концом он примыкал к выбеленному боку печи. Эстра с наслаждением вдохнул запах дома: свежего хлеба, тёплого дерева, дымка, сухих цветов, человеческого тела и пыли от ковров. Это было знакомо, уютно, но… чуждо?
«Мой дом пах иначе?»
– Орра, странник! – наконец показался на лестнице хозяин – высокий человек преклонных лет с чёрными глазами южанина и широкими скулами. В одежде тоже сквозили южные мотивы: коричневая вышивка по вороту жилета; широкий пояс, трижды обёрнутый вокруг талии; пышные штаны, как у всадников-арафи в пустыне. Левая рука хозяина была плотно замотана белой тряпицей, и повязка, похоже, до самого локтя уходила под рукав свободной рубахи. – Колесо Судьбы наконец-то обернулось удачей. Ты ведь не откажешь нам в небольшой просьбе… – хозяин запнулся, и голова у него дёрнулась, как будто он хотел оглянуться на что-то, но боялся себя выдать, – … по обычаю?
Звезда спутника синевато вспыхнула.
– Нет, – улыбнулся эстра. – Если и вы не откажете мне. А сперва я хочу пить, – с лёгким удивлением заключил он. – А ещё спать. Я шёл весь вечер и всю ночь с тех пор, как… С тех пор как оказался в лесах Лоргинариума.
– Понимаю, – протянул Игим, прищуривая чёрные глаза, и в задумчивости легонько потянул себя за прядь волос на виске – раз, другой, мерным поглаживающим движением. У эстры руки зачесались повторить – таким знакомым показался этот жест. – Я велю дочерям настелить тебе постель. Отдыхай, странник. Наша просьба может и подождать.
Слова звучали вежливо, улыбка Игима была радушной и искренней, но всё это отчего-то вызывало у эстры неприятное, липкое чувство. Он оглянулся на Огиту, но та быстро отступила, бормоча:
– Пойду расскажу людям. Пускай радуются. Да может, и у других будут просьбы? – и вышла из дома, прикрыв за собой дверь.
– Идём со мной, странник, – сказал Игим, кладя эстре руку на плечо. Пальцы оказались холодными и жёсткими, как камень, и это чувствовалось даже сквозь плотную ткань хисты. Эстра повернул голову и вздрогнул, неожиданно встретившись взглядом с хозяином дома. Игим был выше других жителей поселения – вровень с эстрой. – Я покажу тебе место, где можно омыть руки и ступни после долгой дороги. Эй, Нэла, Тольга! Готовьте для гостя ложе в лучшей комнате! – крикнул он, обернувшись к лестнице. Кто-то захихикал, и по полу простучали босые пятки. – Мои дочери, младшие, – пояснил Игим. – Красавицы. Хочешь, Тольга станцует тебе перед сном?
– Нет, – торопливо ответил эстра, чувствуя, что это «станцует перед сном» значит совершенно иное, чем должно бы. – Я просто хочу отдохнуть. И выпить воды. И омыть ступни после дороги, пожалуй, тоже, – добавил он, невзначай отступая в сторону так, чтобы рука Игима наконец соскользнула с плеча. – Ты щедрый хозяин, Игим.
– Так ведь и услуга будет щедрой, – усмехнулся он.
Нагретой воды в металлическом баке хватило с лихвой. Грязную одежду пришлось оставить в купальне, у скамьи. Раздеваясь, эстра обнаружил у себя на шее шнурок с плоским чёрным камнем, на котором с обратной стороны было начертано короткое слово. Прочитать его, к сожалению, не получилось – поперёк надписи тянулась свежая трещина, и часть знаков осыпалась.
«Похоже на имя какое-то… Саргата? Рогарта? Нет, не то. Может, название города?»
От попыток угадать резко и сильно разболелась голова. Звезда спутника над плечом опасно потяжелела, намекая, что это знание пока под запретом. Наскоро ополоснувшись, эстра завернулся в хозяйскую накидку и прошёл в заднюю комнату. Постель уже была готова – несколько толстых вязаных ковров, как в Ишмирате, уложенных друг на друга и укрытых мягкой тканью. Подсунув под голову заплечную суму, эстра натянул покрывало до плеч и закрыл глаза, пытаясь уснуть.
У дверного проема, закрытого плотной занавесью, кто-то тихонько перешёптывался и хихикал.
– …красивый, – долетело до слуха эстры восхищённое. – У Миргиты не такой был…
– …вечно тебе кусок послаще достаётся…
– А ну брысь! – прогремел низкий женский голос. – Вот ведь девки-переростки! С женихами своими балакайте, вон, они ждут не дождутся!
Через некоторое время звуки стихли. И, вслушиваясь в собственное дыхание, эстра незаметно уснул.
Дышалось в этом доме куда тяжелей, чем в лесу.

Эстра видел сон.
Что-то восхитительно живое, настоящее, родное кружилось перед внутренним взором: широкие серые рукава, край пронзительно-бирюзовой ткани, красноватая прядь, заправленная за ухо… И в такт этому суматошному танцу звенели ветряные колокольчики – стеклянные трубки на длинных шнурах. Эстра смеялся и хлопал в ладоши, а где-то рядом лаяла хрипло старая собака. А потом в лай начал вплетаться трусливый скулёж, стеклянный перезвон колокольчиков становился металлическим и резким – и всё более громким с каждым ударом, а на ноги наваливалась неимоверная тяжесть. Она наползала выше и выше, и, когда достигла груди – эстра очнулся.
За низким окном вечерело.
Ноги запутались в покрывалах.
На улице захлёбывались воем, кажется, все собаки разом, а детский голос раз за разом тоненько выкрикивал:
– Мертвоходец! У Гааны дом загнил! Мертвоходец!
Эстра, как был, в одной накидке и босой выскочил из дома – только посох успел прихватить у порога. Непредсказуемый северный ветер, холодный и сырой, налетал порывами и будто нарочно подталкивал в спину. Перепутавшиеся во сне волосы падали на лицо, а полы накидки то задирались неприлично, то оплетали колени силками.
– Мертвоходец! – завопили совсем близко, и эстра, перехватив посох, сиганул прямо через низкую изгородь, ориентируясь на приглушённый гомон множества голосов. В ступню что-то впилось, но эстра только дёрнул ногой и побежал дальше, за дом, откуда и доносились крики. По грядкам, затаптывая нежные ещё ростки ароматных трав, между цветущих кустов вездесущей раймы, мимо будки с жалобно поскуливающим псом…
Ветер пахнул в лицо терпким дымом от разгоревшихся просмолённых тряпок.
И – страхом.
Жгучим страхом несло от плотной толпы, вооружённой факелами на длинных палках – там, в глубине сада, за легкомысленно-солнечным облаком раймовых цветов. Люди сгрудились толпой вокруг чего-то настолько пугающего, что проще было трястись вместе, бок о бок, подбадривая друг друга глухой руганью и залихватскими выкриками, чем развернуться и убежать, а потом ждать удара в спину.
Эстра замедлил шаг и на ходу оправил задравшуюся накидку. Звезда спутника над плечом налилась ощутимой тяжестью – словно он уже заранее знал, что сейчас понадобится его мощь, и готовился.
– …жги, жги его! Не пускай к саду! Э-эй, мертвоходец тут, мертвоходец!
– У кого нож с собой есть? – крикнул эстра ещё издали. Звезда спутника задрожала в предвкушении подношения – и дрожь эта отдалась во всем теле противной лихорадочной слабостью.
– У меня, у меня есть! – пробасил кто-то. – А кто просит?
Поднырнув под тяжёлую раймовую ветвь, эстра выпрямился, стряхивая с волос масляно-жёлтые цветки:
– Я.
Кое-кто из ближних рядов стал оборачиваться на голос, но большей частью люди всё так же боялись отвести взгляд от мертвоходца – и пропустить момент, когда гнилая тварь бросится на факелы.
– Эстра! Эстра тут! – пронеслись шепотки.
– Хэй, там, лови нож, коли нужно! – крикнул кто-то, и в землю рядом с ногами эстры воткнулся тяжёлый нож с костяной рукоятью – из тех, что охотники с собой на удачу носят. – Не задел, не?
– Нет! Благодарствую! – откликнулся эстра, наклоняясь и вытаскивая нож. Лезвие было сплошь в жирной чёрной земле; даже полой накидки не удалось счистить всю грязь. – Как скажу – в стороны бегите. Всем слышно?
– Да-а! – нестройно откликнулись.
А эстра уселся на землю, подогнув под себя ноги, и принялся разрывать пальцами неглубокую ямку. Как она стала глубиной в пол-ладони – умял кулаком дно и стенки. Гул боязливых голосов словно просачивался под кожу, отравляя и тело, и разум.
– Хэй, он правей пошел, ну-ка его жги, жги!
Кто-то пронзительно заверещал – звук завибрировал в груди на вдохе, и это стало последней каплей. Эстра покрепче сжал нож и с усилием провел кончиком по запястью левой руки, держа её над ямкой. Кровь, отравленная чужим страхом, взбухла над порезом, как уродливый багровый шрам, и – спустя бесконечность тягучего времени – вытянулась вниз и потекла тоненьким ручейком, всё быстрее и быстрее наполняя неглубокую вмятину в земле.
– Алаойш… – прошептал эстра, чувствуя, как упавшие на лицо пряди волос щекочут губы. – Алаойш Та-ци… Спустись ко мне, научи, дай мне вспомнить…
Звезда над плечом дернулась раз, другой – и словно сорвалась с невидимого крючка, покатилась, покатилась по плечу, по запястью – и утонула в лужице крови, как в омуте.
Три удара сердца не происходило ничего. Воцарилось полное беззвучие, будто лопнули барабанные перепонки. Эстра видел, как поселяне разевают рты, шарахаясь от оборванного человекоподобного существа, но криков не слышал. Взметнулись ворохом опавшие лепестки раймы. Взгляд словно подёрнулся белёсой патиной… А потом кровь в ямке надулась пузырём – и разлетелась мириадами невесомых брызг, и среди них тёмным призраком воздвигся спутник, заслоняя собой для эстры и небо, и землю, и сам смысл бытия.
– Туда, – онемевшие губы едва шевелились. – Туда, – повел эстра рукой, указывая на мертвоходца, потерявшего всякий страх и наседающего уже прямо на пылающие факелы. – Убери его. Хэй, вы, в стороны!
Спутник склонился ниже, словно прислушиваясь, потом ещё ниже – и обрушился на эстру исполинской волной. Потекли со всех стороны лиловатые потоки морт, скапливаясь в одной точке. И этой точкой был он, эстра; и когда вокруг всё скрылось за плотной пеленой, когда невозможно стало дышать, потому что воздух покалывал лёгкие, словно электрическими разрядами, когда свело гортань, как от непрерывного надрывного крика, эстра вдруг осознал, что нужно делать. Он раскинул руки – и спутник повторил движение за ним; скомкал морт в маленький тугой шар, поместил в него мысль, наделил стремлением – и швырнул в мертвоходца.
– Я отпускаю тебя, – успел прошептать эстра, обхватывая себя руками. Бесполезный теперь нож валялся в ямке, измазанный землёй и кровью. – Отпускаю…
Спутник рассыпался мерцающими звёздочками.
Мертвоходец исчез без следа, и только белёсое пятно высохшей до трещин земли напоминало о том, что только что он был здесь.
Эстра почувствовал, как с уходом спутника потоки морт обращаются вспять – истекают из тела, как стремительно вытекает вода из кувшина с отколотым дном. Но что-то оставалось внутри. Та морт, что вошла в сосуды сквозь порез на запястье, загустела и осталась в крови, согревая тело изнутри. Энергии было совсем немного, и на простейшее преобразование не хватило бы. Но эстра осознавал, что это только начало. Со временем морт накопится больше – подобное тянется к подобному. И однажды он вновь сможет манипулировать ею спокойно, не взывая всякий раз к жадной до жизни звезде спутника.
…Морт утекала прочь – но не расплёскивалась равномерно по округе; она собиралась неподалёку тугим узлом, от которого тянулись в разные стороны тонкие-тонкие нити.
– Кто-нибудь, – отчётливо произнёс эстра в полной тишине. – Перевяжите мне руку и принесите воды. Хочу пить.
Сперва все стояли, не шевелясь, будто каждый думал, что на просьбу откликнется другой. А потом разом начали суетиться, как муравьи в разворошённой куче. Кто-то побежал к дому, кто-то начал собирать брошенные факелы, пока не случился пожар. На плечи эстре лёг тяжёлый плащ из небелёной шерсти, женский, судя по вышивке.
– А теперь-то что делать, эстра?
– Огита? – обернулся он на знакомый голос. Стражница стояла рядом, уперев руки в бока. – Спасибо за плащ. Уже выяснили, откуда мертвоходец проник?
Она хмуро свела брови, и морщины на лбу обозначились резче.
– И выяснять нечего. Это мать Гааны была. Второго дня отошла, к завтрашнему рассвету воссожение готовили. Все обряды провели, как надо… И откуда что взялось? Гнили на тех домах отродясь не было. Ветром, что ли, занесло?
Эстра сощурился, глядя на тугую спираль морт, закручивающуюся совсем близко, шагах в двухстах.
– Ветром разве что дым занесёт… Так чего у меня поселяне просить хотели, Огита? От мертвоходцев избавить? Навсегда не выйдет. Они являются по воле морт и по воле её исчезают.
– Так хоть скажи, чего морт сейчас хочет! Поселение наше извести, что ли? – в сердцах рявкнула Огита и сама испугалась. Низко склонила голову, повинилась скороговоркой: – Не держи зла, странник, все на одном колесе судьбы вертимся…
– Оставь, – поморщился эстра. – Не время. Я могу найти причину, из-за которой вас беспокоят мертвоходцы. Но это будет иметь свою цену. Высокую цену.
Огита побледнела. Поселяне, собиравшие кругом догоревшие факелы и потраченные гнилью жерди, которыми удерживали чудовище, нет-нет да и оглядывались на эстру. Двое мальчишек, явно братья с небольшой разницей в возрасте, и вовсе слушали разговор, не таясь.
– Вы отдадите мне то, о чём я попрошу, – спокойно произнес эстра. Тугая спираль морт сместилась к югу и медленно поплыла в сторону раймовых садов. – Чем бы это ни оказалось. И позволите мне уйти. Если вы откажетесь сейчас, то я возьму за изгнание мертвоходца плату одеждой и едой, а затем покину ваше поселение, не дожидаясь утра.
Один из мужчин замер и выронил охапку факелов, но, кажется, даже не заметил этого. Эстра незаметно окинул его взглядом. Обычный северянин, зеленоглазый и светловолосый, только по рукавам вились традиционные узоры пустынной трёхцветной вышивки.
– Надо подумать. – Огита отступила на шаг. – Плата и впрямь большая. Созовём сходку, вместе обдумаем, тогда и тебе скажем.
– Думайте до вечера, – разрешил эстра. – Если решите принять условия, то принесите тогда мне список – кто в дом Гааны входил за последние два дня. Особо отметьте тех, кто хотел войти, но его не пустили. Про каждого напишите, кто его мать с отцом.
– Список? – удивилась Огита. – Что ж, если сходка решит – будет тебе список. Грамотных у нас хватает, почитай, каждый четвёртый. Сама и напишу, коли надо будет. А ты до тех пор где будешь, странник?
– Пока что у Игима в доме, – ответил эстра, поднимаясь на ноги и отряхивая одежду от грязи. – Если кто-то со мной наедине поговорить захочет, пусть туда идёт. Спасибо за плащ, Огита.
– Возьми себе, – качнула она головой. – Кабы не ты, кто знает, скольких бы сейчас гнилью зацепило. А с домом-то Гааны что делать? Мы уж посмотрели, там вся комната, где мать-покойница лежала, сплошь в черноте.
– Что обычно, – пожал плечами эстра. – Жечь.
Тут наконец вернулась девчонка, убегавшая за питьём, и принесла чашу с подогретой водой. В ней плавали жёлтые лепестки раймы, источавшие слабый медовый аромат. Эстра прислонил посох к деревцу и залпом выпил воду, из-под опущенных ресниц поглядывая на поселян.
Мужчина с южной вышивкой на одежде уже исчез – сбежал, пока Огита говорила про сходку. Факелы он так и не собрал.
Чашу эстра вернул девчонке.
– Спасибо, милая. Как твоё имя?
– Верда, – опустила она глаза и вспыхнула. Эстра улыбнулся – красавица; пышная русая коса с отливом в рыжий, ровная светлая кожа, тонкий стан… – Я Огиты и Рилама дочь.
– Отведёшь меня к Игиму? – спросил эстра. – Что-то я дорогу потерял.
– Отведу! – обрадовалась девчонка и засмущалась от своей радости ещё больше. – Здесь через сад срезать можно.
– Да мне бы лучше кругом, по дороге, – усмехнулся эстра и напоказ пошевелил пальцами босой ноги. – И так рассадил уже ступню, промыть и перевязать бы, пока заразы не нахватал.
– Ох, так иди к нам! Я и промою, и перевяжу, и… – с жаром предложила она и осеклась. – Ты не подумай, что мне надо чего. Интересно просто. Я-то эстру в первый раз вижу, – совсем тихо созналась.
Он засмеялся:
– Тогда мы с тобой похожи. Для меня тоже многое как впервые.
Оказалось, что жила Верда близко. Это через ограду её двора пришлось перелезть, когда понадобилось срезать путь. Дом был хоть и большим, но не так богато обставленным, как у Игима. Никаких ковров и мозаики, зато ставни резные, печь расписанная, и видно, что многое сделано своими руками, а не куплено в городе по случаю. Девчонка сразу метнулась в хозяйственный угол, принесла таз, деловито опрокинула туда ведро воды, достала из шкатулки огонь-камень и бросила на дно. Пока вода грелась, Верда сбегала за мазью и тканью для перевязки.
– Присядь на лавку, – приказала строго. – Сейчас я поближе таз подвину, и лечить тебя будем.
Эстру смех разобрал от этой серьёзности, но пришлось послушаться.
– Смотрю, ты в доме за хозяйку?
– Давно уже, – гордо ответила девчонка. – Как сестёр замуж выдали, я главная стала. Мне пятнадцатый год идёт, но мать говорит, что замуж рано. А я бы пошла! Илга, старшая наша, за городского вышла, и теперь живёт далеко. Но такие гостинцы шлёт! А у нас тут лес и лес кругом, – вздохнула она с сожалением. – Матери-то с отцом хорошо, они охотиться любят. Бывало, на три-четыре дня в лес уходят. А я урок свой по саду сделаю, ну, жуков там оберу или порыхлю, где главный садовник скажет, потом дома приберусь, еду приготовлю, в огороде похозяйствую. А дальше что?
– С подружками поиграть или с поклонниками? – предположил эстра, поддразнивая девчонку, но она помрачнела, точно шутка попала аккурат по больному месту.
– А что с ними играть? – Верда с натугой подвинула таз и быстро, чтоб не обжечься, вытащила огонь-камень. На воздухе он тут же потемнел и остыл. – Скучно. Я лучше книгу почитаю, меня Огита научила. У нас целых три книги есть, а одна даже с картинками.
«Врёшь ведь, – подумал эстра. – Не скучно тебе. Боишься кого-то… Знать бы кого».
– Книжки – дело хорошее. Если любишь читать, то тебе действительно в город прямая дорога. Станешь женой писаря – сто книжек прочитаешь, а то и больше, – улыбнулся он. – Что, можно ли теперь ноги в таз опускать?
– Опускай, – разрешила Верда. – Вода нагрелась.
– Уже сам чувствую, как нагрелась… ох… – Порез на ступне защипало. – А огонь-камень у тебя откуда? Мастер сделал?
Заправив косу за воротник, чтоб не свешивалась в таз, девчонка села на пол и принялась осторожно обмывать ноги эстры – сперва здоровую, потом раненую.
– От старого ещё. Он тогда всем сделал по камню, в каждый дом. Читать многих учил, за так, – мать мою, например, – Верда вздохнула. – Жаль, что он ушёл.
– Ушёл? – насторожился эстра. Что-то в словах девчонки вызывало тревогу, смутное напоминание о неприятном событии. – Как это – ушёл? Разве не умер?
– Игим говорит, что умер, – ответила Верда, не поднимая взгляда. Руки её под водой замерли. – Что, мол, зверь его загрыз в лесу. Но люди шепчутся, что старый мастер ушёл в тот день с полной котомкой, будто собирался идти в город, а у ворот попрощался со стражниками, как в последний раз. Я это знаю, потому что тогда мой отец, Рилам, на вышке сидел. Он мне и рассказал.
– Понимаю. А часто ли сменяются часовые? – спросил эстра. Что-то не давало ему покоя, словно жужжала надоедливая муха над головой – не отмахнёшься, не прогонишь. – Ограда оградой, но всё же поселение нужно охранять не только от мертвоходцев. А люди чего только не придумают, чтобы богатому соседу досадить, уж ограду-то наверняка перескочить смогут. Не такая она и высокая – можно, к примеру, стремянку принести.
– Люди? – Верда задумалась. – Нет, людей мы не боимся. Конечно, сады любой пожечь может, для этого и через забор лезть не надо. Ну да кому польза с того будет? Вон, мама рассказывала, что только раз на её памяти всем поселением пришлось обороняться от хадаров.
– Хадаров?
– От лихих людей из леса. В хадары обычно погорельцы из заразных поселений идут, когда денег на киморта нет, и дома приходится жечь.
– Ах, так это разбойники просто, – кивнул эстра. Девочка принялась осторожно вытирать его ступни мягкой тканью, стараясь не задевать рану. – Значит, хадары на вас не зарятся… А скажи, Верда, ограда четыре года назад появилась, я запомнил правильно?
– Да.
Она отвинтила крышку с банки, и в нос ударил резкий, терпкий запах мази, немного похожий на загнившую траву. У эстры сами собой поджались пальцы на ногах, как будто тело знало – сейчас произойдет что-то неприятное.
– Мертвоходцы намного раньше появились?
– Да они всегда были, только не так много, – сказала Верда и, щедро зачерпнув лекарство пальцем, смазала рану. Эстра выдохнул прерывисто – сначала защипало так, что казалось, будто кожа плавится, но постепенно жжение превратилось в лёгкий холодок, от которого ступня онемела. – А если подумать… Лет семь назад полезли из леса, точно их кто-то на веревочке тянул.
От этих слов у эстры в груди появился тугой комок. Чувство неправильности, искусственности стало невыносимым. Лиловатый дым морт, такой густой, что его можно было ощутить за целый день пути; ворота, вроде бы работающие на мирците, и смертельно опасная ограда; старый мастер, который то ли умер, то ли просто ушёл, и Игим, знающий об эстрах и кимортах слишком много; наконец, завистливые шепотки бесстыдных девиц и загадочная Миргита…
«…у Миргиты не такой был…»
Это ведь о нём говорили, о страннике-эстре, его между собой делили младшие дочери Игима.
«Куда же тогда делась старшая?»
– Спасибо, Верда, – вслух произнес эстра, когда девчонка как следует перевязала его ногу. – Вот ты меня выручила! Скажи ещё напоследок – не для дела, а любопытства ради. Кто такая Миргита?
– Игима старшая дочь. Такая красавица, – завистливо вздохнула Верда и потеребила косу. – Её муж – врачевателя сын.
Эстра засмеялся:
– Вот уж не подумал бы, что Игима уже впору дедом звать. Или ещё не впору?
Верда хихикнула в ладошку:
– Впору. Да не просто дедом, а трижды дедом – у Миргиты дочка и два сына.
– Взрослые?
– Дочке уже двенадцатый год идёт, а мальчишки – малявочки, позапрошлой весной родились.
Подозрение, побудившее затребовать дорогую плату за услугу, окрепло и стало уверенностью.
«Теперь нужно только обойти поселение и взглянуть на потоки морт, чтоб окончательно убедиться. И заранее собрать котомку, – подумал эстра. – Кто знает – может, и убегать придётся».
– Вот и славно. Ну, что ж, благодарю тебя, Верда. А не хочешь ли со мной погулять по округе? Заодно и подскажешь, кто где живёт.
– Хочу! – горячо согласилась девчонка и от полноты чувств едва не расплескала воду из таза. – Ой, погодите только, я уберу тут всё, быстро-быстро! А ты будешь гнездо мертвоходцев искать, да?
– Не гнездо, – покачал головой эстра. – Источник. Но сперва мы вернёмся в дом к мастеру. Не бродить же мне до вечера в одной нижней рубахе?
Щеки у Верды вспыхнули.
У Игима пришлось задержаться. Оказалось, что накидку эстры девушки зачем-то утащили стирать, верхнюю рубаху тоже, сандалии из тонкой кожи на толстой подошве из коры дерева хан отдавать и вовсе отказались – якобы от долгой ходьбы по лесу ремешки изорвались и пришли в негодность. Сам эстра не помнил, чтобы такое было, но спорить не стал и позволил обрядить себя в шерстяные штаны с курткой, по северному обычаю, и в высокие сапоги. Лукавые сестры, хихикая, шнуровали одежду, переглядываясь, и так и норовили коснуться рукой будто бы невзначай его ключиц или бедра… Он чувствовал себя дорогой куклой, которую отдали на потеху избалованным детям.
– Вот и всё, – опустила взгляд старшая сестра и толкнула в бок младшую, чтоб и та поклонилась. – Осталось только волосы в косу заплести. Помочь тебе, странник? – и она протянула руку, словно хотела то ли погладить его по щеке, то ли обнять.
Эстра усмехнулся.
«Не ждёте отказа, верно?»
– Не нужно. Верда, ну-ка дай нож, – обернулся он к девчонке, хмуро поджидающей его у порога. Та встрепенулась, полезла за пояс и достала костяное лезвие на деревянной ручке – таким лечебные травы срезают. – О, хорошо, острый! Подойдёт.
И, скрутив волосы в жгут, эстра обрезал их одним движением. В глазах старшей сестры появилась злая обида – но лишь на мгновение.
– Что же ты так, странник, – грустно улыбнулась девица. – Такую красоту испортил. Сказал бы – мы бы тебя лучше постригли.
«Поиграли бы вдоволь», – поправил про себя эстра.
– Не до того, времени мало, а дел много, – сказал он вслух и, скомкав волосы, оглянулся на очаг. Жар шёл, но огня не было; эстра быстро положил волосяной жгут на рдеющие угли и прикрыл заслонку. Вспыхнуло пламя, горько потянуло палёным. – Вот, теперь гораздо удобнее. Пойдём, Верда, покажешь мне поселение, как обещала.
Поздней весной в северных землях день долгий. Слушая вполуха сбивчивый рассказ девчонки, эстра размышлял о том, что случилось с тех пор, как он пробудился в лесу, без памяти и цели, без чувств и желаний. Кажется, прошло совсем немного времени, но в скудной почве его души укоренились первые ростки чего-то настоящего – предпочтений и неприязни, стремлений и страха. И чем дальше, тем их становилось больше.
– …а здесь главный садовник живёт.
Эстра сощурился и посмотрел, куда указывала Верда. Сам дом не сильно отличался от других в поселении – аккуратный, в два этажа, с обширным подворьем. Облака морт текли над ним, не касаясь.
«Не здесь», – подумал эстра и прикрыл глаза.
Цветущая райма пахла нестерпимо сладко.
Постепенно небо темнело на востоке, а на западе пылало, как раскалённый кузнечный горн. Алый, оранжевый, бело-золотой… Ручейки морт вспухали напряжёнными венами и тянулись к окраинам поселения, расходясь от невидимого центра, который эстра видел даже сквозь сомкнутые веки.
– А это чей дом, Верда?
– Врачевателя. Он в саду земляные орехи растит – вкусные! Правда, они не скоро поспеют, к осени.
Напоследок, уже в сумерках, эстра прогулялся до ворот. Касаться их не стал, но взглянул повнимательнее на ёмкости с мирцитом.
– Так и знал, – пробормотал эстра, машинально поднимая ворот куртки – к вечеру стало прохладно. – Так и знал, что его слишком мало.
– Что ты говоришь? – встрепенулась Верда, и глаза у неё испуганно заблестели. – Чего мало? Это плохо? Так ты сыскал свой источник, от которого мертвоходцы питаются, или нет?
Эстра сощурился, глядя, как бледно-лиловый туман морт льнет к сосудам с мирцитом.
– Сыскал. Осталось узнать, как его зовут.
– Кого? – непонятливо насупилась Верда.
Отвечать эстра не стал.
У дома Игима уже собралась целая толпа. Большей частью те, кто не побоялся дать отпор мертвоходцу. Огита, потрясая свитком, до хрипоты спорила с тем самым испуганным северянином, зеленоглазым и светловолосым, у которого рубаха была вышита такими же узорами, как у жителей пустыни. Мастер Игим сидел на пороге дома, раскурив длинную трубку, и безмолвно наблюдал за всеми издали. Рядом с ним сидела и грызла хрустящий хлебец девчушка в красном сарафане и меховой курточке.
– О чем спорите, добрые люди? – громко спросил эстра, подойдя ближе. Толпа расступилась, пропуская его.
– О списке, – подбоченилась Огита. – Я говорю, что надо Рейну вписать, а Монор – что она, мол, весь день дома просидела и никак в дом Гааны попасть не могла. А меня глаза обманывают, что ли? Наши-то дома рядышком стоят, со двора всё видно.
– Ну-ка, дайте взглянуть на список. Это те, кто в дом заходил, с родителями? – спросил эстра, забирая свиток. Писали на нём углём, видно, чтобы потом оттереть и заново использовать, поэтому слова были неразборчивые. – Да отойдите, свет загораживаете… А Рейна, которую вписывать не надо, кто такая будет?
– Дочь моя, – скрестил на груди руки Монор, неприветливо глядя на эстру. – А что?
– Ничего, – улыбнулся эстра в ответ, но северянина, кажется, приветливость только сильней разозлила. – А ты сам-то кто будешь?
– Младший врачеватель.
– Врачевателя сын?
– Врачевание – дело семейное, – сердито ответил Монор и отвернулся, не желая больше разговаривать.
Эстра свернул свиток, чувствуя, что дальше будет только тяжелее.
«Надо было всё же котомку собрать заранее».
– Ну что ж… Игим! – окликнул он мастера. – Подойди ближе. И внучку свою приведи. Это ведь твоя внучка на пороге сидит? Рейна?
– Да, – просто сказал мастер, тяжело поднимаясь на ноги. Трубка у него погасла, но он даже не заметил. – Но не о ней речь. Скажи лучше, ты нашёл средство от мертвоходцев?
– Нашёл. Но прежде, чем я говорить буду, вы скажите, что сходка решила. Принимаете мои условия?
Монор сплюнул на землю.
– А куда деваться? Завтра, вон, будем дом Гааны жечь, кому ж охота следующим быть.
– Ты гонор-то попридержи, – посоветовала Огита и подтвердила: – Сходка решила – условия принять. Рассказывай теперь, как мертвоходцев отвадить.
Эстра усмехнулся и поймал взгляд Игима.
– Очень просто. Надо всего лишь устранить то, за чем они приходят.
Воцарилась мёртвая тишина, и в этой тишине отчётливо было слышно, как стукнулась о порог трубка Игима, выпавшая из ослабевших пальцев.
– Устранить?
– Вывести из поселения, – уточнил эстра, любуясь на перекошенное лицо мастера. Зрелище это почему-то одновременно и злило, и было приятным. – А ты что подумал, Игим? Что я предложу твоё сокровище здесь казнить? О чём ты сам думал, когда позволил своей дочери залезть в постель к киморту? Или забыл о том, кем был твой отец?
Мастер притянул к себе Рейну, поглаживая её по голове – механически, не осознавая, что делает.
– Не твоё дело, эстра.
– А твоим оно быть перестало, когда ты решил от кимортов спрятать то, что им принадлежит, – негромко произнёс эстра, но слова его услышал каждый.
Шепотки, вопросы, недоумённые восклицания – всё это становилось громче и громче, и уже даже не было слышно, как оправдывается Игим и что выговаривает отчаянно Монор красивой черноволосой женщине, прячущей лицо в ладонях.
– Что-то ты загадками объясняешься, странник, – перекрыл чей-то зычный голос прочие звуки. – Ну-ка, сознавайся, что у вас с мастером за спор.
– Спор о том, что всех здесь касается, без исключения, – в тон ему ответил эстра. – А Игим, видно, давно ждал, что за его сокровищем явятся, раз и не думает отпираться. Вы думаете, почему мертвоходцы семь лет назад в ваше поселение зачастили? – Голоса как отрезало. – Да только потому, что Рейне исполнилось четыре года – вышел срок, дремлющее наследие пробудилось. В четыре года такие дети перестают быть людьми.
– Она не обязательно должна была кимортом становиться, – хрипло прошептал Игим в полной тишине. Всхлипнула черноволосая женщина, утыкаясь в плечо Монору. – Я не стал кимортом, потому что моя мать простым человеком была, и дочери мои над морт власти не имеют, так кто же знал, что Рейна… – и он осекся, встретившись взглядом с эстрой.
– Не знал? Неужто? А может, ты наоборот надеялся, что дитя кимортом будет? Нелегко, верно, такой богатый раймовый сад в порядке содержать. Если что-то с помощью морт создано, то без морт оно исчезнет – так же и сады вокруг, да? А твоих игрушек с мирцитом надолго не хватает, да и дороги они.
Глаза у Игима сделались злыми. Он тяжело выдохнул, комкая рубашку на груди.
– Не тебе судить, странник без дома, без родного очага.
– Зато твоим соседям, Игим, судить – в самый раз. Слушайте, добрые люди! Рейна, которую Монор в список вносить запрещал, не его дочь. Она дитя Миргиты и странника-киморта, который гостил у вас двенадцать лет назад. Было ведь такое?
– Было-было! – кто-то крикнул. – Сады занедужили, вот и пришлось киморта звать, серебром платить.
– А он у нас до самой зимы прожил!
– И постель ему в доме у мастера стелили!
Все опять загалдели и утихли лишь тогда, когда Огита прикрикнула. Тогда эстра продолжил:
– Что ж, рождение ребёнка – благо, а рождение киморта – вдвойне. А то, что Монор настолько любит свою жену, что чужую дочь взялся как родную воспитывать, – и вовсе подражания достойно. Плохо лишь то, что девочку вовремя кимортам не отдали. Ты, Игим, – обернулся он, – конечно, хороший мастер. Может, лучший в этих землях. Кто бы ещё сумел такую ограду придумать, что тянула бы излишки морт из девочки, чтобы ей было не до свершения чудес? Да только морт всё равно слишком много, и она будит покойников в округе, превращая их в мертвоходцев. И знаешь что, Игим? Дальше будет только хуже. И однажды настанет момент, когда твоя Рейна сама сбежит к тем, кто ей ближе кровных родственников. Хорошо, если попутно она всё поселение с лица земли не сотрёт. Бывало и такое.
Последние слова эстры потонули в криках.
– Игим, странник правду говорит?
– Больно складно выходит!
– То-то они девчушку никогда одну играть не пускали!
– Ух, бесстыжая…
– Что ж ты, Миргита, дочку-то кимортам не отослала? Авось та выучилась бы – и к нам вернулась!
– Так это из-за неё мой сын погиб? Пустите меня, я ей накостыляю! Огита, уйди с дороги, старая кобыла!
– И я, и я видела, как Рейна в дом к Гаане ходила, а когда родичи её не впустили – на пороге разревелась! И ревела, пока Игим её не забрал!
– А ты, Миргита…
– Ты, Монор…
– Да что б вы понимали! – вызверилась вдруг Миргита – заплаканная, бледная как полотно. – Я, может, до позапрошлой весны думала, что у меня и других детей не будет! Кто бы из вас единственного ребенка отдал в чужие руки? Ну, кто? Давайте, бабы, выходите вперёд, говорите! Ты, Огита, свою Верду бы вон тому страннику отдала бы? Отдала бы, зная, что не увидишь её больше, а если и увидишь, то будет она чужим человеком и любить тебя будет не больше, чем любую другую старуху? А то и вовсе возвращаться не захочет?
Миргита кричала надрывно, и люди постепенно умолкали. Кто-то – пристыженный, кто-то – испуганный, в ком-то играло любопытство… А потом женщина захрипела, словно голос в ней закончился, и испуганный Монор притянул её к себе, крепко обнимая. Глаза у него говорили, что будь его воля, то эстра сейчас бы мёртвый в овраге валялся, а не стоял здесь.
– Вот и разобрались, – вздохнул эстра, отворачиваясь. – Вы, люди добрые, помните, что мне сходка обещала? Отдать то, что попрошу, что бы это ни было, и отпустить меня из поселения беспрепятственно. Так вот, я прошу для себя Рейну.
– Да забирай! – крикнула измождённая женщина, стоявшая рядом с Огитой. – Мертвоходцы с ней уйдут?
– Уйдут. Обещаю. Всё станет как прежде, – твердо сказал эстра, обводя толпу взглядом. Мало кто решался встретиться с ним глазами – боялись. – А девочку я доведу до города и отдам кимортам. Любой с радостью возьмет её в обучение, да и она сама там счастливей будет… Верно, Рейна?
Девочка вывернулась из крепких объятий Игима, одёрнула меховую жилетку и подбежала к эстре.
– Я тебя видела, да? – произнесла она по-взрослому грустно, заглядывая ему в глаза. – И чувствовала – тебя? Утром. И потом ещё днём. Да?
– Да, – улыбнулся эстра и положил ей руку на голову. – Меня – и морт. Киморт тянется к киморту, киморт должен взрослеть среди кимортов, иначе будет плохо. Нельзя спорить с волей морт. Куда она зовет тебя, Рейна?
Девочка обняла его за пояс, утыкаясь лицом в живот.
– Далеко. Не знаю куда, но далеко отсюда.
Эстра взглянул на Игима:
– Ну что, мастер? Будешь спорить – или позволишь сделать то, что для всех станет благом?
Игим не ответил. Он по-прежнему сидел на пороге, теребя рубаху на груди, и словно и не слышал ничего.
– Он не будет спорить, – громко сказала Огита.
Ужинать эстру позвали в дом садовника. Рейна вертелась рядом и уходить с матерью отказывалась; поселяне смотрели на неё сердито, точно это девочка была виновата во всех их бедах, а не Игим. Эстра быстро устал от боязливых шепотков и косых взглядов, велел постелить себе и девочке в одной комнате и лег спать. Но заснул лишь под утро; в голове крутились дурные мысли.
Эстра думал о том, каким был отец Игима – киморт-южанин, бродяга, отчего-то осевший в маленьком поселении далеко в лесах Лоргинариума; об избалованных девицах, всегда получавших то, чего им хотелось, и о старшей, самой красивой сестре, пожелавшей однажды себе на беду странника-киморта; о девочке, не понимавшей, почему со всех сторон к ней тянутся страшные лиловые облака, которые не видит больше никто, даже папа с мамой, и почему с каждым годом тоскливее становится в родном доме; об Огите, изуродованной дыханием мертвоходца, и о других, кому повезло ещё меньше…
– А киморты добрые? – тихо спросила Рейна со своего места.
Ей тоже не спалось.
– Киморты разные, – ответил эстра, отворачиваясь к стенке. – Как люди. Точно как люди…
Утром их провожали всем поселением – за исключением, пожалуй, Игима и семьи врачевателя. Кроме еды в суму эстре затолкали одеяло из тонкой плотной шерсти, две фляги с лучшим раймовым вином, дали сменную одежду и тёплый меховой плащ.
Для Рейны не приготовили ничего.
Уже у самых ворот сквозь толпу провожавших протолкалась Верда, пунцовая от смущения, и вручила свежий, горячий хлеб, пахнущий мёдом и орехами.
– Спасибо. Сама пекла?
– Мы с матерью… – Верда потупилась. – Я бы хотела с тобой в город пойти.
– Захочешь по-настоящему – дойдёшь и сама, – улыбнулся ей эстра. – Когда подвода поедет, напросись с ней. Сперва посмотри на город. Вдруг тебе не понравится?
– Понравится! – с жаром ответила Верда и смутилась ещё больше. – Ну, прощай, странник. А как тебя зовут-то?
– Никак. У эстр имен не бывает.
– А у тебя будет, – неожиданно упрямо сказала она. – Когда тебя в следующий раз спросят про имя, скажи, что тебя зовут… тебя зовут… Алар!
– Алар? «Желанный», значит? – расхохотался эстра, и Верда закрыла пунцовеющие щеки руками. – Где ж ты такое имя вычитала?
– В книге было, – пробормотала она пристыженно. – Про любовь. Я… очень красивое имя, да? – и Верда с вызовом поглядела на эстру.
Он смягчился.
– Да. Красивое. Прощай, Верда, и спасибо за имя.
– Прощай, – эхом откликнулась она.
Когда ворота захлопнулись, Алар накинул на голову капюшон и покрепче сжал руку Рейны.
Путь до города предстоял долгий.

2. Южный ветер

Фогарта Сой-рон, Шимра, столица Ишмирата 

Фог сдалась на четвёртый день, когда умерла Ора.
До этого ещё можно было обманывать себя, уговаривать, что Алаойш просто сорвался в путешествие, не сказав ни слова ученице, как уже случалось раньше. Или что из дворца пришел вызов по делу величайшей секретности. Или что Дёран, лёгкая душа, зазвал старого приятеля в пьяный дом, а ласковые хозяйки не хотят отпускать сладкоречивого сказителя и красавца киморта слишком быстро…
– Тише, Ора. Тише. Скоро всё закончится, – прошептала Фог, поглаживая обессилевшую собаку по голове.
За какие-то несколько часов Ора отощала так, словно не ела целое десятидневье. Шкура присохла к рёбрам, шерсть выцвела и свалялась клоками, а умные жёлтые глаза густо затянуло белёсой мутью. Сначала собака ходила кругами по дому, натыкаясь на углы, не понимая, что творится с ней, а потом легла в закутке, неловко вывернув шею, и стала тихонечко поскуливать. Фог пыталась сделать хоть что-то, влить в неё жизнь, заменить силу учителя своей, но не выходило.
– Тише…
Ора сунулась в ладонь сухим шершавым носом – и лизнула её. Фог зажмурилась, чувствуя, как перехватывает горло, точно железным обручем.
«Плохо, совсем плохо. Если он её больше держать не может, значит, либо сам при смерти, либо… либо… сброс».
Почему-то это пугало даже больше вероятной гибели.
«…наверно, я слишком верю в то, что он не может умереть».
Фог хотелось вскочить и побежать куда-то – безразлично куда, лишь бы на месте не сидеть, лишь бы занять руки делом, в лаборатории ли, в кабинете, лишь бы не чувствовать, как с последним вздохом старой собаки уходит и отчаянная надежда.
Дышать Ора перестала к вечеру.
Ещё некоторое время Фогарта сидела неподвижно: долгое и мучительное ожидание вытянуло силы. Потом медленно поднялась на ноги – в мышцы тут же словно впились тысячи тонких иголочек, ступни обожгло холодом. Ора, превратившаяся в туго обтянутый шкурой скелет, лежала в углу, и побелевшие глаза влажно блестели. Фог отвернулась и вслепую махнула рукой, щедро черпая морт из текущих сквозь дом потоков. Знакомая схема «мысль-стремление-энергия» казалась сейчас невыносимо сложной. Фогарта уже тысячу раз избавлялась от неудачных результатов эксперимента, от мусора во дворе после осенних бурь, но сделать то же самое с Орой, ещё недавно живой, тёплой, ласковой, было выше её сил.
– Я смогу.
Она сжала зубы почти до хруста и наконец вложила в морт нужную мысль и стремление.
Иссохшее собачье тельце вспыхнуло бездымным фиолетовым пламенем и рассыпалось мелкой золой. Давя всхлипы в груди, Фог шевельнула пальцами, сворачивая из края хисты круглый сосуд и придавая ему с помощью морт стеклянную твердость и прозрачность, а затем перенесла туда прах Оры и запечатала наглухо.
– Вот и всё, – прошептала Фогарта, вешая сосуд с прахом к себе на пояс. – Я развею тебя где-нибудь над лугом. Тебе бы понравилось.
Потом она спустилась в купальню и села на край бассейна, опустив ноги в тёплую воду. Небрежно подоткнутая хиста намокла, но Фог было всё равно. Хотелось опрокинуться в бассейн, нырнуть на самое дно и пролежать там несколько часов, дыша только морт, но время поджимало.
Если Алаойш не умер, а действительно достиг точки сброса, то оставалось всего восемь дней на то, чтобы отыскать его по следу спутника – так гласили записи таинственного киморта по имени Миштар.
В лабораторию Фог так и пошла – босая, в намокшей хисте, небрежно подоткнутой под пояс. В доме пахло чем-то горьким – то ли увядшими цветами чийны, то ли дымом.
«Я должна справиться. Должна».
В собственные силы не очень-то верилось. В последние месяцы у Фог всё шло наперекосяк. Морт не желала сворачиваться на ладонях послушными упругими жгутами, а утекала сквозь пальцы, как песок; приборы на мирците барахлили; злополучный хронометр вообще взорвался, стоило прикоснуться к нему. Алаойш, правда, только посмеивался и говорил:
– Ты просто научилась удерживать в себе куда больше морт, чем можешь контролировать, только и всего. Упражняйся чаще и будь осторожна.
Сейчас Фог надеялась на правоту учителя, как никогда прежде.
На втором ярусе лаборатории всё осталось таким же, как и в день исчезновения учителя. Покоились на подставках под стеклянными колпаками незавершённые механизмы – заказы на починку от мастеров Шимры. Заполошно тикал восстановленный немалыми трудами хронометр, и золотистые песчинки быстро-быстро летели по изогнутой трубке от одного сосуда к другому, но уже вхолостую – вряд ли хозяин вернулся бы, чтоб завершить эксперимент. Вдоль стены, в укреплённом шкафу, стояли наглухо запаянные коробки с мирцитом, заряженным и готовым к отправке на ярмарки.
Нужный механизм лежал в нижнем ящике, под рабочим столом. Фог аккуратно извлекла детали, завёрнутые в промасленную ткань, и начала собирать – скупыми движениями, выдающими давнюю привычку. Простые заказы на поиск людей всегда доставались не мастеру, а ученице – почитай с самого начала. Но никогда Фогарта не думала, что однажды ей придется искать самого Алаойша.
Закрепив на подставке штатив, она осторожно закрепила на штанге маятник и движущий механизм. Затем вставила на положенное место капсулу с мирцитом-пустышкой, проверила ограничители, выставила масштаб на линейке штатива – и только потом положила под маятником карту на медном листе с инкрустацией на месте естественных очагов морт и крупных городов. Стрелка вживлённого в край компаса тут же начала мелко подрагивать, откликаясь на энергию Фог.
«Сейчас».
Морт начала тоненькой струйкой вливаться в капсулу-пустышку, впитывая из дрожащих ладоней Фог образ Алаойша. Зажужжал, вращаясь быстрей и быстрей, движущий механизм, и маятник начал раскачиваться, выписывая ровные восьмёрки. Невидимый их центр постепенно смещался по карте.
«Север… это совершенно точно север».
Но тут, словно дойдя до невидимой границы, маятник резко дёрнулся в обратную сторону – к югу – и повис неподвижно.
– Дура безрукая, – забормотала Фог, по привычке глотая крепкие северные ругательства, хотя отчитать за них её теперь было некому. – Мало морт.
В следующий раз маятник раскачался слишком сильно, и сработали ограничители. Лиловатый туман прыснул в стороны, вхолостую рассеиваясь над картой. Фог с досады пнула стол, отбила палец и похромала вверх по лестнице – остужать ушиб в холодной воде и прикладывать лечебную мазь. Подумав, не стала сразу возвращаться в лабораторию и сперва заварила сбор из степных трав и цветов, для бодрости и успокоения. Напиток немного горчил, цедить его приходилось мелкими глоточками, зато и ненужное волнение ушло.
За ночь Фог сделала ещё с два десятка попыток найти Алаойша, но что-то по-прежнему мешало. Маятник, доходя до условной точки, вдруг шарахался в сторону, точно его кто-то щелчком отводил. Такое случалось, если объект поиска бывал окутан плотной, искусственно сконцентрированной морт – это под силу киморту, не желающему, чтоб его нашли, но не новоиспечённому эстре. Четыре раза маятник указывал на север, дважды – на восток, один раз его занесло к югу, и каждую отметку Фогарта аккуратно перенесла на карту. Однако чаще всего он начинал очерчивать ровные, бессмысленные круги – или срабатывали ограничители.
Промаявшись почти до утра, Фог наконец отправилась спать – голова после бессонной ночи стала точно свинцовая.
– Завтра… завтра пойду за помощью в цех, к кимортам, – пообещала Фог неизвестно кому, закутавшись в тонкое одеяло. – Они меня не оставят. Не оставят…

Утром стало полегче – дышалось свободней и верилось в чудо.
Фог ещё раз попробовала сладить со строптивым механизмом, не слишком надеясь на успех. Сперва маятник сонно покружил над северными землями, едва ли не залезая в вечномёрзлые болота, а потом запоздало сработали ограничители. Капсула-пустышка лопнула, а мирцитовый сердечник взорвался облаком ржавой пыли.
– Хорошо, что не в глаза, – пробормотала Фог, отряхивая хисту. – Хороша была бы, слепая спасительница. Значит, так или иначе придётся просить помощи. Вопрос – у кого.
Кимортов в столице было, пожалуй, столько же, сколько во всём остальном Ишмирате. Две сотни, не меньше, и почти у каждого свой дом и дело. Некоторые числились приписанными к цеху, особенно молодые, и выполняли ту работу, которую им поручали старшие, в свою очередь принимавшие заказы от представителей гильдий или даже двора. Ещё около сотни кимортов находились в Шимре проездом, предпочитая вольную жизнь странников, не связанную никакими обязательствами ни перед ишмой, ни перед старшими… Кажется, обращайся к любому – помогут не по доброте, так за плату.
Беда была в том, что Фогарта пока не окончила ученичества.
Алаойш исчез в самое неприятное время. Она уже научилась обращаться с морт и выполнять несложные заказы, взялась за первое самостоятельное исследование, но в цехе наставник представить её не успел. И, значит, после смерти или сброса Алаойша Фогарту бы передали другому учителю, а тот вряд ли отпустил бы её раньше, чем через пять-шесть лет.
«Значит, надо обращаться к тому, кто не выдаст – и сразу бежать».
Само появление Фог в цехе никого бы не насторожило: Алаойш нередко посылал воспитанницу с мелкими поручениями. Но имена тех, с кем его связывала дружба, а не прохладные деловые отношения, можно было по пальцам пересчитать. А уж тех, кто спокойно принял бы известие о сбросе…
– У меня только один шанс, – пробормотала Фогарта, сжимая сквозь складки хисты сосуд с прахом Оры. – Если я ошибусь… Если ошибусь, то не смогу найти его никогда.
После сброса, поговаривали, иногда и лицо менялось до неузнаваемости.
Стараясь не думать о дурном, чтобы не отчаяться раньше времени, Фог наскоро причесалась, уложила в сундук смену платья, сгребла туда же с полки все собственноручно собранные механизмы, две коробки мирцита, набор капсул-пустышек и два слитка, золотой и серебряный, те, что должны были пойти на опыты как материал. Отдельно и очень аккуратно упаковала деньги, отложенные за последние шесть лет с простых заказов, подарки Дёрана – пахучее мыло и масла со всех уголков света. И наконец – величайшую драгоценность, копии дневников киморта по имени Миштар.
– Ну вот, – нервно улыбнулась Фог отражению в зеркале, поправляя суму на плече. – Теперь у меня разве что на лбу не написано, что я сбежать собираюсь. А, отобьюсь!
Подумав, она прихватила из лаборатории два готовых механизма, которые Алаойш так и не успел отправить в цех. Если прийти и не сразу кинуться к его друзьям, а сперва отнести к старшим исполненные заказы, то в цехе наверняка решат, что наставник просто переложил на неё часть своей работы, а в сундуке тоже механизмы на продажу. Такое не одобряли, но помалкивали, особенно если заказы шли не от двора самого ишмы, а от горожан.
…На пороге привычно и протяжно скрипнула проваленная ступенька. Фог плотно прикрыла за собой дверь и влила немного морт в спящие охранные контуры. Вот и всё – теперь можно было не бояться, что шустрые столичные воришки разнесут дом по камешку, пока хозяева отсутствуют.
– Надеюсь, мы вернёмся сюда вдвоём, – прошептала Фог, проводя ладонью по ярко-синей штукатурке. Вдруг стало смешно – вспомнилось, как хохотал Алаойш, когда незадачливая ученица решила освежить дом снаружи, но не сумела вложить правильное стремление в морт, и вместо того, чтоб почистить, перекрасила стены под цвет весеннего неба – да так надёжно, что двое друзей наставника, гостивших в тот вечер, не смогли вернуть прежний цвет.
Отвернувшись, она вздёрнула подбородок, оправила строгую чёрную хисту и вышла на дорогу, ведя за собой, как на невидимом поводке, парящий в воздухе сундук.
«Пусть воля морт будет со мной».

У своенравной Шимры есть один вечный закон – никогда и ничему не удивляться. Охотник ли, дичащийся городов, или торговец с юга, или мальчишка-подмастерье, только что прибывший из далёкого поселения, или наивная невеста-иноземка, привезённая в столицу женихом, – словом, новички ещё могут проводить изумлённым взглядом особенно затейливую самоходную машину или засмотреться на сияющий в ночи разноцветным пламенем дом какого-нибудь киморта-зазнайки. Но истинный шимри, родившийся и выросший в этом шумном городе, себе никогда такого не позволит. А если и натолкнётся случайно на какую-нибудь диковинку вроде летучего сундука, то не восхитится, а прикрикнет возмущённо:
– Эй, куда прёшь, не видишь, что ли? Или глаз нету?
Фог только и успевала раскланиваться на все стороны и бесконечно извиняться. Конечно, будь на её месте солидный киморт или вельможа с вереницей слуг, никто бы не посмел высказать недовольство. А люди, сбитые с ног процессией Светлейшего ишмы, и вовсе, говорят, похвалялись этим и выдавали синяки за знак благоволения удачи.
Впрочем, проехать или пройти через центр города и никого не задеть само по себе было бы уже небольшим чудом.
Близились летние праздники, а значит, и ярмарки. Не такие шумные, как осенью, но все же многолюдные. Торговцы и странники, мастера и просто зеваки стекались в Шимру из отдалённых провинций, из Лоргинариума и даже из Земли злых чудес прибывали караваны. Хозяева постоялых дворов довольно жмурились, пересчитывая тройную выручку. А на центральных улицах и близ торговых рядов было не протолкнуться – многие спешили осмотреть город до начала ярмарки или договориться о выгодном местечке для своего прилавка. Чтобы добраться до цеха кимортов, понадобилось бы пересечь бурлящие улицы торговых кварталов – или идти кругом, огибая их по широкой дуге.
А Фог спешила – толкалась, спотыкалась, терпела ругань и неприязненные взгляды. И когда шумные ряды закончились и толпы вдруг поредели – даже сама себе не поверила:
– Наконец-то!
Она проверила сундук, нащупала кошель в сумке – не украли, не срезали? – и только потом нырнула в видимую лишь кимортам арку среди колючих аргастовых лоз. Так «свои» могли срезать дорогу с чёрного хода; посетителям же, любого сословия и ранга, приходилось сперва миновать длинный лабиринт, ведущий к парадному крыльцу.
Цех кимортов по размерам не уступал, пожалуй, и дворцу ишмы. Правда, отделан был не так богато – ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней, словом, ничего, что может накапливать в себе морт. Стены и перекрытия – белое, тонкое дерево, крыша – полупрозрачная розоватая черепица. Всё на взгляд невозможно хрупкое, невесомо-лёгкое, однако же на деле способное выдержать одновременный залп из сотни пушек. Постоянно в цехе находилось около тридцати кимортов, и обязательно – четверо старших.
Заказы надлежало отдавать именно им.
При мысли об этом у Фог по спине вновь пробежал холодок. Старшие сами были уже близки к сбросу – и наверняка они знали об истинном возрасте Алаойша, в отличие от непутёвой ученицы. А значит, и её незамысловатые планы могли раскрыть с той же лёгкостью, с какой диктовали цену на заряженный мирцит торговым гильдиям.
– Фогарта?
На секунду в груди всё смёрзлось в ледяной комок. Голос Фог узнала, но его обладательница не относилась к тем из друзей учителя, к кому можно было без сомнений обратиться за помощью. Дуэса часто заходила в гости, но никогда не оставалась надолго. Алаойш принимал её радушно – впрочем, как почти всех, – но никогда не приглашал остаться на ночь, даже когда беседа затягивалась допоздна. И, больше того, иногда, игнорируя долг хозяина дома, отправлял вместо себя ученицу провожать гостью.
В детстве Фогарте очень нравилась эта дивная красавица с жёлтыми, как мёд, глазами… Но то было в детстве.
– Приветствую вас, Дуэса Шин-раг. Да будут долгими ваши дни!
– Ну, зачем же так холодно и формально, – засмеялась Дуэса, слегка откидывая голову назад, так, что чёрные как смоль волосы расплескались по золотистой хисте тяжёлой волной. И тут же посерьёзнела: – Фогарта, девочка моя, что с твоими глазами? Ты плакала?
И взгляд у неё стал таким тёплым, таким добрым и тревожным, что Фог сама не поняла, как прошептала:
– Да.
Морт вокруг Дуэсы была странного оттенка – не лиловатая лёгкая дымка, а нежно-розовая, как облака на рассвете, и очень плотная. Фог почудился сладкий запах леденцов, и захотелось облизнуть пересохшие губы.
– Аше-аше, бедная девочка, – тихо сказала Дуэса и шагнула вперёд, укрывая плечи Фогарты широким рукавом – как птица защищает птенцов. – Кажется, я знаю, что за беда случилась. Идём со мной. Мы поговорим, но не здесь. У старших слишком острый слух.
Фог кивнула. В голове у неё слегка звенело, как после целой пиалы ойги, было душно и томно. Чужая морт тыкалась в щёки, в шею, обвивалась вокруг пояса и щиколоток, а рука Дуэсы на плечах казалась горячей даже сквозь плотный шёлк.
«Теперь ясно, почему Алаойш её избегал».
Сундук занесло на повороте, и треск ломающихся веток привёл Фог в чувство.
– Ой, простите! Сейчас, подхвачу его, – смущённо пробормотала она, натягивая невидимый поводок. – Наверно, морт мало вложила. У меня то перебор, то недобор в последнее время, хоть в лепёшку расшибись.
– Пока не надо расшибаться, – ответила Дуэса без улыбки, и её красивое лицо стало немного пугающим. – Алаойш огорчится. Ты ему очень дорога… Вот, пришли, – и она указала на небольшую беседку из некрашеного дерева чуть поодаль от цеха, в тени старых, рассохшихся от возраста эрисей. – Там и поговорить можем. Алаойш ведь?..
Выглядела она так, словно ответа ей не требовалось.
– Да, – всё же кивнула Фог.
Горло опять как невидимой рукой сжало.
– И давно?
– Несколько дней назад. Я сначала думала, что он в цех ушёл. Или с Дёраном гуляет, они вдвоём иногда на целое десятидневье пропадали, а потом он приходил и от похмелья лечился, – ответила Фогарта и вспыхнула, сообразив, что в запале сказала лишнего. – Но потом Ора умерла, и я догадалась.
– Ора?
– Собака. Алаойш её уже двадцатый год от смерти удерживал, лечил.
Дуэса дождалась, пока Фогарта сядет на деревянный пол в беседке, пока сундук вплывёт и станет в угол, а потом повела рукой – и проёмы затянуло розоватой пеленой. Сразу стало намного более душно, и появился тот же леденцовый привкус на языке.
– Это от чужих ушей, – пояснила Дуэса и нахмурилась. У неё было странное выражение лица: брови насуплены, в глазах тревога, а уголки губ дёргаются, словно вот-вот появится улыбка. – Значит, всё же сброс. Давно пора, ему триста лет ещё в позапрошлом году исполнилось. Он только своей волей и держался… Ты теперь одна осталась? Хочешь ко мне в ученицы попроситься? У меня нет никого – я хоть завтра тебя взять могу. Хочешь?
– Нет! – Фог вскочила, едва не запутавшись в полах одеяния. – То есть… Дуэса Шин-раг, я безмерно польщена вашим предложением… Правда, спасибо огромное! – всё-таки не выдержала она и сбилась с размеренных, предписанных этикетом фраз. – Но я не могу. Мне надо найти его, быстрее, пока не истекло время… Ещё восемь дней. Пожалуйста, помогите мне!
Дуэса замерла, вглядываясь в неё. Морт, окутавшая беседку, сгустилась и потемнела.
– Ты любишь его?
Фог опустила взгляд и вспыхнула.
– Да.
Лгать Дуэсе было невозможно, даже сама мысль об этом казалась невыносимой; на языке таял приторно-сладкий вкус леденцов, а след от прикосновения белой руки горел, как ожог.
– Ты готова на всё ради него?
– Да!
– Бедная девочка, – лицо Дуэсы исказилось. Она шагнула, заключая Фогарту в крепкие объятия, обволакивая золотистым шёлком, душными потоками морт, щекоча скулу прохладными прядями волос, и выдохнула на ухо: – Бедная девочка, прости меня…
– За что?
Онемевшие губы едва шевелились. Грудь кололо, как от нехватки воздуха высоко в горах.
– За всё, – шепнула Дуэса и отстранилась, глядя на Фог потемневшими глазами. – Конечно, я помогу тебе. Чего ты хочешь?
– Помогите мне найти его! – Фогарта дрожащими руками распахнула сундук, достала карту и маятник, потянулась к сумке за капсулой-пустышкой. – Я… не могу рассчитать силу, и поиск прерывается каждый раз. Найдите учителя, пожалуйста! Вы ведь учёная и киморт, вам это легче лёгкого сделать, да?
– Конечно, – медово улыбнулась она. – Оставь маятник здесь и выйди на воздух. Я вижу, что тебе дурно. Это от волнения, наверно. Ночь не спала, плакала о нём?
– Не плакала, – склонила голову Фог и добавила тихо: – Я думала вчера, что сойду с ума. Спасибо вам, Дуэса.
Ресницы у неё дрогнули.
– Не благодари пока, милое дитя. Кто знает – возможно, скоро ты станешь меня проклинать. Мир переменчив, и люди переменчивы.
– Никогда! Клянусь, я… я всегда буду вам благодарна!
Дуэса собирала маятник почти не глядя, словно делала это тысячу раз. Но перед тем, как зарядить капсулу, она сжала её в руке и закрыла глаза.
– Выйди, прошу тебя. Это ненадолго. Ты ещё сама не представляешь, сколько в тебе силы. Твоя морт сбивает тонкую настройку, одна я справлюсь быстрее.
– Хорошо, – подчинилась Фог без возражений. Дуэса водила ладонью над картой, изредка касаясь мирцитовых инкрустаций кончиками длинных ногтей. – Я пойду и умоюсь. Лицо щиплет.
Дуэса улыбнулась
– О, это от соли.
Снаружи действительно стало полегче. Наскоро ополоснув лицо, Фог легла на траву и закатала хисту до колен. Хотелось ещё скинуть сандалии, но Дуэса могла выйти в любой момент. Подсохшие стебельки царапали шею и затылок; облака в небе летели с ужасающей скоростью и словно бы необычайно низко, казалось, ещё немного – и они зацепят шпили цеха. Ветер перебирал ветви эрисей, настолько старых, что они уже даже не цвели по весне.
«Алаойш был куда старше этих деревьев, – вдруг подумала Фогарта, щурясь на солнце, мелькающее в разрывах облаков. – Интересно, он цвёл… любил? Дуэса такая красивая, но она ему не нравилась. Или он любил кого-то другого и был верен той, единственной? А ей не говорил, потому что знал, что скоро будет сброс… Получается, если так, то для меня хорошо, что он стал эстрой, потому что теперь он может полюбить меня?»
Фог села так резко, что в висках застучали молоточки.
– Нет, – хрипло прошептала она. – Мне не нужен чужой эстра и его любовь. Я хочу вернуть Алаойша. Я его верну.
Морт вокруг беседки рассеялась.
– Готово, – прозвучал негромкий голос Дуэсы. Она стояла на ступенях, бледная, с потемневшими глазами. – Иди сюда, я покажу тебе на карте.
Чувствуя, как разгораются щёки, Фог одёрнула хисту, вскочила и побежала к ступеням. Дуэса отступила, пропуская её внутрь.
– Он на юге, Фогарта. Где-то на Земле злых чудес, – произнесла Дуэса ровно, избегая взгляда глаза в глаза. – Ничего удивительного, ведь морт всегда притягивает эстру туда, где он нужен…
– Так вот почему у меня поиск не получался, – выдохнула с облегчением Фог. – Там же хаотические скопления морт, любые манипуляции затруднены… Ой, простите, я вас перебила, кажется…
– Ничего, – улыбнулась Дуэса и успокаивающе погладила её по руке. – Ты хорошо держишься. Времени, увы, уже почти не осталось – впрочем, я знаю, как помочь тебе. На закате от Серебряного Шпиля отлетает грузовой дирижабль. Капитан – мой хороший друг по имени Сидше Джай-рон. Подойдёшь к нему и скажешь, что ты от меня. Ах, и это кольцо покажешь, – добавила Дуэса, медленно снимая с пальца перстень с голубым камнем. – Сидше отвезёт тебя до города Шуду. А оттуда – девять дней пути до того места, на которое указал маятник.
Дуэса поскребла ногтем по карте, делая отметку. Фог сощурилась, всматриваясь.
– Что здесь?
– Пустоши, – пожала плечами красавица. – Но рядом есть город. Смотри – вот тут.
– Дабур? – нахмурилась Фог. Название было знакомым. Совсем недавно Дёран говорил что-то о Дабуре – вспомнить бы что… Нечто плохое – это точно.
– Да. Попробуй поспрашивать там. На юге мы бываем редко, потому что морт там словно сошла с ума. Значит, появление одного из нас, даже эстры, не останется незамеченным. А я пока попробую помочь тебе отсюда. Скажу старшим, что вы вдвоём с Алаойшем отправились в путешествие. И заказы твои раздам – это же они у тебя в сундуке, да?
– Ох, Дуэса, спасибо вам! – Фог поклонилась так низко, что едва не стукнулась лбом об пол. – Я вас никогда не забуду, обещаю! Почему вы всё это делаете?
Уголки губ у Дуэсы дёрнулись.
– Наверно, потому что я тоже люблю Алаойша. Не так, как ты.
– Тогда вы меня понимаете, – улыбнулась Фогарта так, как в последний раз улыбалась только с учителем. – Вы удивительная. Простите, что я не верила вам!
Дуэса опустила взгляд.
– Беги уже, девочка моя. До Серебряного Шпиля ещё добраться надо, да и капитана ты наверняка не сразу найдёшь. Что ж, удачи тебе!
Фог вновь поклонилась и принялась собираться. В душе у неё словно птицы пели, и оттого всё получалось легко. Даже сундук слушался малейшей мысли и больше не таранил ни углы, ни кусты… Только одно вызывало смутное, невнятное беспокойство.
Леденцовая сладость исчезла, а на языке был привкус меди и соли. И Дуэса больше не улыбалась.

Дирижабль покорил Фог с первого взгляда.
Он был огромным – наверное, с Торговую палату величиной, а может, и больше. Баллон, обшитый тонкими листами металла, переливался на солнце всеми оттенками синего и голубого. Гондолу словно только вчера выкрасили в белый – ни пятнышка, ни потёртости, ни даже царапинки на трапе. Матово-серебристые лопасти замерли в обманчиво безопасной неподвижности, но легко представлялось, как они с пугающе-низким звуком взрезают упругий воздух, направляя колоссальный механизм в согласии с желанием капитана.
Но прекрасней всего были потоки морт.
Сердце дирижабля – двигатель; пока он спал, и потоки энергии медленно текли по проводящим серебряным жилам, опутывающим и баллон, и гондолу, и рулевой механизм, и лопасти, и выпуклые линзы навигаторов… Морт скапливалась в мирцитовых капсулах ключевых узлов, мерно пульсировала, и казалось, что весь дирижабль – это фантасмагорическое существо, дышащее, мыслящее, живое.
– Госпоже нравится «Штерра»?
– Нравится. Так его зовут? Дирижабль? – порывисто оглянулась Фог. В двух шагах позади неё стоял, сложив руки на груди, мужчина в возрасте полудня, облачённый в широкие брюки, на южный манер стянутые у щиколоток, и в короткую хисту с разрезами по бокам – наряд не степенного горожанина, но путешественника.
– Её, – лукаво уточнил незнакомец и склонил голову набок. – У «Штерры» душа капризной танцовщицы.
– Она ревнует к женщинам на борту?
– Иногда, особенно к таким красавицам, как госпожа. Впрочем, в нынешний рейс мы пассажиров не берём… Но я могу шепнуть словечко кому-нибудь из друзей. Куда желает отправиться госпожа?
– Мне нужно встретиться с капитаном Сидше Джай-роном для короткого разговора о некоторых общих знакомых, – склонила голову Фогарта, начиная понимать, кто этот скользкий мужчина, посматривающий на дирижабль как на ветреную, но бесконечно драгоценную любовницу.
Кольцо Дуэсы тускло сверкнуло в ржавеющих солнечных лучах – и снова скрылось под ниспадающим рукавом, но незнакомец успел разглядеть достаточно.
– Что ж, это другое дело. Я, капитан Сидше Джай-рон, прошу не отказать мне в любезности обсудить общих знакомых за пиалой травяного чая. Как ваше имя, госпожа?
– Фогарта Сой-рон, – сказала она. И, поколебавшись, добавила: – Киморт-учёная.
– Вижу, что киморт, – улыбнулся капитан, искоса глянув на парящий над брусчаткой сундук. – Прошу, следуйте за мной.
Вопреки ожиданиям, отправился он не к дирижаблю, а к питейному дому. Фог поморщилась, предвкушая погружение в отвратительную мешанину запахов и звуков, но внутри оказалось на удивление тихо, чисто и безлюдно. Молодой хозяин, продолжая составлять сухой букет из ягод и листьев, кивнул капитану, точно давнему приятелю, а Фогарту не удостоил и взгляда. Сидше невозмутимо проследовал в самый тёмный угол зала, к низкому столику с жаровней. Там на углях томился латунный чайник. Капитан любезно указал Фог на подушки и сам сел напротив.
– Выпейте сперва чаю, – улыбаясь, предложил Сидше. – И отведайте цукатов. Думаю, вам это пойдёт на пользу. Я могу на глаз отличить сытого человека от того, у кого во рту и крошки с утра не было. Вы же в лучшем случае позавтракали, а солнце теперь склонилось к горизонту.
– Благодарю за угощение.
Фог покраснела и опустила взгляд. Капитан некоторое время наблюдал за ней молча, время от времени приглаживая и без того безупречную причёску. Вот уж кто был истинным, чистокровным ишмиратцем – на бесчисленное множество поколений назад. Он даже немного напоминал драгоценных фарфоровых кукол: тёмные раскосые глаза без возраста, бледная в синеву кожа, обветренная от работы на свежем воздухе, чёрные, блестящие как зеркало волосы, сами собой распадающиеся на прямой пробор. Кончики их были подстрижены в ровную линию и на пол-ладони не доставали до плеч.
– Итак, вам нужно на юг, – заговорил наконец Сидше. – В какой город?
– В Шуду.
Раскрывать сразу все карты не хотелось.
– Я направляюсь дальше, в оазис Кашим, но перед этим обязательно остановлюсь в Шуду. Путь займет семь-двенадцать дней – зависит от ветра. Вам подходит такой срок?
– У меня нет выбора, – созналась Фог и прикусила кислый цукат, чтобы не сболтнуть лишнего. – По некоторым причинам я не могу обратиться в цех за переносом.
– Деньги или другое?
– Другое.
– Надеюсь, я не беру на борт преступницу или девицу, бегущую от ненавистного брака со знатным вельможей?
– Нет!
Фог сама не поняла, какое предположение оскорбило её больше. А черноглазый капитан рассмеялся:
– Что ж, уже хорошо. Вы знаете, что означает это кольцо?
– Нет… то есть знаю, что если я покажу его вам, то вы возьмете меня на борт. Так сказала Дуэса Шин-раг.
– Шин-раг в пустыне назвали бы огненной змеёй, – загадочно вздохнул Сидше. – И были бы правы. Кольцо всего лишь означает, что вам можно доверять. Предположим, я беру вас на борт, Фогарта. Чем вы готовы заплатить?
Она задумалась. В словах капитана чудился подвох, но вот какой именно? В полумраке душной комнаты, отделанной тёмно-красными и чёрными панелями, в густом запахе специй и чего-то сладковато-лекарственного, после двух пиал крепкого травяного чая в голове слегка помутилось.
– У меня есть ишмиратские монеты. Ещё золото и серебро, в слитках. И несколько драгоценных камней, но их я хочу оставить для приборов, однако если вы…
– Мне не нужны ни металлы, ни камни, – покачал головой Сидше и наконец сам пригубил из пиалы чай, ставший уже густо-коричневым. – Я достаточно богат. Кроме того, все ваши ценности вряд ли окупят и полусотенную часть моего груза, коим мне придётся рискнуть, взяв на борт чужака. Что ещё вы можете предложить, Фогарта?
– Сложный вопрос, – нахмурилась она. Капитан вызывал странное чувство – лукавый, но одновременно надёжный, чем-то похожий на старинные головоломки: их невозможно разгадать, но сами попытки раскрыть секрет доставляют удовольствие. – Я киморт и могу предложить услуги киморта. Опыта у меня немного, но я наверняка сумею с ходу разобраться почти в любом несложном механизме… Дирижабль – несложный механизм.
– Значит, услуга, – произнёс нараспев Сидше и прикрыл глаза. – Мне это подойдёт. Природу услуги мы оговорим после перелёта. Могу только обещать, что она не будет ни оскорбительной, ни обременительной для вас. К слову, Фогарта, знаете, сколько бы дали за вас на невольничьем рынке?
Он вдруг перегнулся через столик и коснулся её щеки пальцами, слегка влажными и горячими из-за пиалы. И не просто коснулся – провел вдоль скулы, к виску, затем к губам, словно лаская.
– Киморты не продаются, – ответила Фог, чувствуя себя стеклянной статуэткой.
– Продав на рынке юную красавицу-киморта, я получу сумму, дважды превосходящую по стоимости товары на моём дирижабле, – по-прежнему не открывая глаза, сказал Сидше. – Есть способы и пленить киморта, и удержать. Вам не страшно, Фогарта?
Фог заставила себя глубоко вздохнуть, чтобы унять сумасшедшее сердцебиение.
– Я осведомлена об этих способах. Учитель считал, что я должна испытать на себе действие некоторых веществ, чтобы потом узнавать их даже по запаху… Не знаю, что подмешано в мой чай, но это не то, чего мне стоит бояться.
Сидше наконец отвел руку и засмеялся, и смеялся так долго, что даже хозяин питейного дома оглянулся с любопытством.
– В чай заварены ягоды одного пустынного кустарника, развязывающие язык даже лжецам. Отдаю должное вашей наблюдательности, госпожа, и спрашиваю снова: хотите ли вы лететь со мною на «Штерре» даже теперь, после всего, что было сказано и выпито?
Она ни секунды не колебалась.
– Да.
– А если я скажу, что спать придется в моей каюте? – спокойно предположил Сидше, склоняя голову к плечу. – На «Штерре» нет места для пассажиров.
– Тогда я попрошу прощения за то, что мне придется стеснить вас, – смиренно поклонилась Фог. – Но не беспокойтесь, я киморт, а мы можем спать не только на полу, но даже на стене или на потолке.
Капитан поднялся.
– Тогда добро пожаловать на «Штерру». Надеюсь, что вы подружитесь с ней.
Через час, на закате, в питейном доме появились трое рослых, жилистых мужчин, одетых почти так же, как капитан. Поклонившись и выслушав короткий приказ Сидше, они попытались приподнять сундук, чтобы отнести его на дирижабль. Фог, задремавшая было, тут же вскочила:
– Нет-нет, не надо! Вы не сможете, там же сплошной металл, да ещё и сам сундук укреплённый!
– Они потомственные носильщики, – усмехнулся Сидше, удерживая Фог за локоть. – Не торопитесь, госпожа. Пусть попробуют.
Фог было жутковато смотреть, как тужатся носильщики, как вздуваются жилы на мощных шеях и на ногах, как краснеют от натуги лица… А капитан, кажется, наблюдал не за своими подчинёнными, а только за ней.
– В чём секрет? – спросил он тихо, наклонившись к ней. – Дело не в одной тяжести.
– Он прикручен потоками морт к полу, – так же тихо созналась Фог. – Чтобы не украли и не открыли. Не то чтобы там были какие-то особые ценности, просто больше у меня ничего нет. Вообще.
Капитан снова развеселился, но спустя несколько минут всё же попросил Фог поднять сундук. Носильщики, взмокшие от усилий, ни единым взглядом не дали понять, что они сердятся или недовольны.
«Наверно, Сидше не в первый раз их так испытывает».
Подняться по трапу на «Штерру» капитан помог ей сам. В двух шагах позади него следовали носильщики, а последним плыл сундук. Заведя Фог в небольшое помещение прямо рядом с выходом, капитан хлопнул в ладоши, созывая команду. Откликнулись шесть человек; дождавшись, пока все соберутся вместе, Сидше громко произнёс, положив руку на плечо Фогарте:
– Эта госпожа киморт – моя личная гостья. Она путешествует с нами до Шуду. Будьте почтительны и молчаливы. А теперь ступайте и готовьтесь к взлёту.
После этого капитан поводил её по дирижаблю, показав, где располагается отсек с двигателем, провёл к каютам экипажа и его собственной, продемонстрировал склад и настрого запретил ходить в помещения для товара, занимающие большую часть гондолы, а затем сопроводил к навигаторской. В основном её занимали приборы – и огромное, укреплённое стекло, через которое было видно площадь и заходящее солнце.
– Вечером потоки воздуха наиболее благоприятны, – пояснил он негромко. – В полёте «Штеррой» управляют два пилота, но за взлёт и посадку всегда отвечаю только я или старший пилот. Вы можете уйти в мою каюту и пока прилечь – а можете остаться тут и посмотреть. Вид очень красивый.
– Я останусь, – ответила Фог. Голова у неё по-прежнему кружилась от странного травяного чая.
– Хорошо, – довольно кивнул Сидше. – Присядьте вон там.
Затем в навигаторскую вошёл старший пилот – мужчина с выбритой головой и подрисованными краской бровями, по возрасту вполне годящийся капитану в отцы. Не обращая внимания на Фог, он занял своё место. Сидше потянул за рычаг, и по гондоле разнёсся пронзительный звон. Дирижабль загудел, его охватила мелкая дрожь, словно живое существо…
…а потом взлетел.
Фог смотрела за стекло и едва могла дышать. А «Штерра» всё поднималась и поднималась, сперва вдоль шпиля, а затем свободно, очень долго, пока город внизу не превратился в подобие сшитого из цветных обрезков платка. Мягко сиял в наступающих сумерках цех кимортов – тем тёплым молочно-розоватым светом, само воспоминание о котором вызывает чувство покоя и уюта.
– Нравится? – спросил вполголоса Сидше, остановившись за плечом у Фог. Она вздрогнула – подошёл капитан совершенно беззвучно, и было неясно, когда его успел сменить за приборами второй пилот.
– Очень красиво. Я никогда не уезжала из Шимры, – призналась шёпотом Фог.
Капитан улыбнулся, легонько приглаживая волосы, выбившиеся из безупречной причёски.
– А теперь вы улетаете – тайком, на дирижабле контрабандиста и рабовладельца. Вам по-прежнему не страшно?
Фог закрыла глаза, вспоминая Алаойша, и зябко обхватила себя руками.
– Нет. Ни капли.
– Юность беспечна, – осуждающе цокнул языком капитан. – А теперь вернёмся в каюту. Расскажете мне честно, зачем убегаете из Шимры, – понизил он голос и ненавязчиво обнял её за талию. – В конце концов, я рискую грузом, не так ли?
– Вы ничем не рискуете, – поспешила заверить его Фог. – Меня никто не будет искать… Ой!
Она сама сообразила, что сказала не то, но было уже поздно.
– Очень удобно, – пугающе задумчивым голосом протянул Сидше. – Вы искушаете меня, Фогарта, а ведь я человек слабый. Знаете, как говорят на юге? Молчаливость – сестра ума и мать долгой жизни.
Фог бросило в холод. Ощущение беспомощности, подспудно дремлющее в груди, ожило, и сердце стало биться гулко и болезненно.
«Я справлюсь?»
Как совладать с порогом морт, как вернуть память Алаойшу, если даже капитан-контрабандист вертит ею как пожелает, безо всяких зелий легко заставляя говорить то, о чём она хотела умолчать?
«Не могу не справиться».
– Вы что-то побледнели.
– А вам весело.
– Вы спрашиваете?
– Нет.
– Чудесно, – коротко хохотнул он и слегка подтолкнул её вперёд. – Прошу. Располагайтесь, где и как вам угодно.
В каюте Фог сразу отошла в сторону, присела на свой сундук, по-мужски подогнув под себя ноги, и только потом огляделась. Жилище Сидше было на удивление скромным для удачливого контрабандиста – ни украшений, ни трофеев; по стенам – тонкие тёмно-синие гобелены с серым орнаментом, едва прикрывающие обшивку, на полу – в три слоя ковры с коротким ворсом. К одной из стен крепился винтами ящик, с потолка свисал дешёвый шар-светлячок с мирцитовой капсулой, иллюминатор наполовину прикрывала шторка, а ложе представляло собой два тонких одеяла и продолговатый валик-подголовник.
– Что у вас в сундуке, Фогарта?
– А что у вас вон в том ящике?
– Разные бумаги, – ничуть не смутился Сидше и уселся на пол напротив неё, глядя снизу вверх. Фог только сейчас заметила, что глаза у него слегка подведены по верхнему веку. – Одежда. Книги. Чуть-чуть того, чуть-чуть этого.
– Разные механизмы, – тщательно подражая его тону, ответила Фог. – Одежда. Специи. Набор для умывания… Чуть-чуть того, чуть-чуть этого.
– Набор для побега, для путешествия или для поисков?
– Для поисков.
– Человека или вещи?
Капитан был мягок, но настойчив, как морской прибой, обтачивающий даже гранитные скалы.
– Человека, – осторожно сказала Фог. – Больше не спрашивайте, хорошо?
Сидше улыбнулся и в который раз за вечер пригладил волосы.
– Пока не буду. К слову, искать его вы собираетесь случайно не на Кашимском невольничьем рынке?
Фогарта нахмурилась, вспоминая карту. Оазис, упомянутый капитаном, находился к юго-западу от Шуду, в глубине пустыни, а город Дабур – строго к западу, ближе к горной гряде. Могли ли эстру, оказавшегося сразу после сброса в Земле злых чудес, схватить работорговцы? В Ишмирате или Лоргинариуме это даже звучало немыслимо, но после того, как Сидше рассказал о торговле «юными красавицами» из кимортов, она ни в чём не была уверена.
Сердце точно ледяная рука стиснула. Фог зажмурилась и потрясла головой, отгоняя ненужные мысли.
«Нельзя бояться. Главное – очертить круг поисков, а уже там можно расспросить людей об эстре-бродяге. Алаойш не из тех, кто проходит, не оставив следов. Его будут помнить долго».
– Нет. Не там. А зачем вам лететь в Кашим?
– За прилавком присмотреть, а то что-то мне письма управителя не нравятся, – недобро усмехнулся Сидше. – Люди от денег портятся. Не глядите так сердито, красавица, в Кашиме не только рабами торгуют. Туда всё редкое, всё запретное везут. Не желаете взглянуть одним глазком?
– Не желаю, – терпеливо улыбнулась Фог. Она уже начала привыкать к лукавым манерам капитана; это немного походило на ученичество у Алаойша. Только теперь вместо хитрых, постоянно удивляющих трюков с морт были слова. – Я тороплюсь.
– Сильно?
– На дирижабле успею.
– Ой-ой, не загадывайте, – нарочито серьёзно покачал головой Сидше. – Лучше скажите, вам цукатов довольно было? Или не откажетесь разделить со мною трапезу, а потом скоротать время… скажем, за игрой в на-джи?
– Поужинать я не против, – честно созналась Фог. – Но потом хотела бы почитать кое-какие записи. Мне нужно для дела.
– Ну что ж, сыграть и в другой раз можно, – пожал плечами Сидше, ничуть не огорчаясь. – Пойду принесу что-нибудь. А вы бы спустились пока на ковёр, красавица. Или брезгуете рядом со мною сидеть?
Фог глубоко вздохнула, понимая, что её цепляют на крючок, как ту рыбку, но всё равно слезла с надёжного сундука.
Ковры у Сидше оказались очень мягкими.
За ужином приходилось следить за каждым словом – и действием. Вспомнив, как с помощью морт распознавать состав незнакомых препаратов, Фог сперва тщательно изучила жаркое, затем – тонкие чёрствые лепёшки, крупно нарезанную ригму и травяной настой в чайнике. Оказалось, что два куска мяса из тех, что лежали ближе к её краю блюда, и часть фруктов были напитаны незнакомыми снадобьями. В первом случае Фогарта с горем пополам распознала снотворное, рискнув и капнув немного мясного сока на язык. А вот отраву в ригме, как ни терзала тонкие ломтики силой морт, не определила.
Сидше довольно жмурился и улыбался, неторопливо кроша лепёшку.
– Что там? – наконец сдалась Фогарта, чувствуя себя зверюшкой в балагане.
– Любовное зелье, пробуждающее страсть, – с удовольствием пояснил Сидше. – Не сильное. Но действует забавно.
– А в мясе – снотворное.
– Рассказать, какое именно?
В редких снадобьях он разбирался, как оказалось, не хуже Алаойша. А то и лучше – если учесть, что над морт власти не имел, зато мог различать тончайшие оттенки вкуса и запаха, помнил, какие яды темнеют от солёной воды, какие – шипят от вина, какие можно вывести без вреда для тела и через час, а какие лучше и не нюхать… Фог слушала как заворожённая и думать забыла о том, чтобы почитать перед сном записи об эхе Миштар.
Потом Сидше отвёл её в умывальную комнату и отправился в обход по дирижаблю. Наскоро ополоснув лицо и руки, Фогарта вернулась в каюту. Веки смыкались сами по себе; капитан же не сказал ни слова о том, когда вернётся. Засыпать же на ковре в углу после будоражащего воображение ужина не хотелось совершенно.
– Да уж, – пробормотала она, раскрывая сундук. – Правда, что ли, на потолке себе постелить?
В багаже отыскался и утеплённый плащ, который сошёл за одеяло, и запасная хиста, чтоб свернуть её и положить под голову.
Приспособить механизм прилипания «неподъёмного» сундука к полу для сна на потолке оказалось минутным делом. Поворочавшись немного, Фогарта убедилась, что морт держит крепко и ночью на капитана не свалится ничего – и никто – и только тогда укрылась с головой. Неяркое сияние от шарика-светлячка спать не мешало, а тихий, едва различимый гул, исходящий от дирижабля, ещё и убаюкивал.
Что именно Сидше подумал о дремлющей на потолке гостье, Фог так и не узнала.
Но снился ей почему-то мягкий, искренний смех.

«…Затея с камнем памяти неудачна, стоит уже это признать. 
Полтора года ушло у меня на то, чтобы создать бледное подобие сего легендарного предмета, но он совершенно бесполезен. Вновь приживлённые воспоминания вызывают у эстры не больше чувств, чем у любого другого чужака. Даже я, кажется, чувствую к дочери Д. больше любви и сострадания, чем он сам. 
Не понимаю, говорит Д., почему я должен быть рядом с нею. Разве она не может заработать себе на хлеб? Я хочу странствовать, не держи меня. 
Я спрашиваю: ты помнишь её? 
Д. отвечает: да, и что с того? 
Что сказать ему на это, я не знаю и не могу удерживать его боле. 
Он сказал, что уйдёт через три дня, и оставил камень на столе в лаборатории. Может, что-то не так с расчётами и воспоминания недостаточно живые, но, сдается мне, дело не в этом. Сама по себе память – картина, вырванный из книги лист. Если задуматься, то заключение в камень воспоминаний ничем не отличается от подробных дневников. Да и я, читая среди ученических тетрадей заметки на полях о своей любви к Н., уже не чувствую того жаркого томления… Желания истёрлись о время и превратились в выцветшие буквы. 
Или то перемены во мне? 
А как сильно эстра отличается от киморта, которым был? Так же, как я теперь от того неискушённого ребёнка, жившего почти триста лет назад? Или ещё сильнее? 
Право, я впадаю в отчаяние и всё больше думаю о том, что эта ноша непосильна. 
Д., уходя, обнял меня и сказал, что, когда настанет мой срок, мне тоже станет всё равно…» 
Фог захлопнула тетрадь, чувствуя, что щёки уже мокры от слёз.
– Чем занимается красавица? – вкрадчиво поинтересовался Сидше, не отвлекаясь от кипы бумаг на низком столике.
– Перевожу с мёртвого языка. Один из северных диалектов, лоргин, – украдкой вытерла она лицо краем хисты. – Ничего важного, просто упражнение.
– Ах, понимаю, – со скучающей интонацией ответил он. – Ну, если ничего важного, не согласитесь ли вы прогуляться немного и познакомиться с нашим мастером?
– У вас и мастер есть? – удивилась Фог и тихо шмыгнула носом.
Возвращаться к дневникам Миштар – Миштара? – пока не хотелось.
– Есть. Скверный, правда, да тут уж выбирать не приходится – на какого денег хватило, такого и купил, – пожал плечами Сидше. – Он мне вчера сказал, что дирижабль что-то дрожать стал, да и я сам чувствую. Тут надо, по уму, приземляться и смотреть, где неполадки, но время терять не хочется. Остановка у нас завтра будет, а сейчас бы хоть издалека взглянуть…
– Вы желаете, чтобы я проверила исправность систем дирижабля? – в лоб спросила Фогарта. – Проходимость каналов, цельность капсул, погрешность утечки морт?
– Киморту виднее, что проверять, – улыбнулся в рукав Сидше.
– Я посмотрю, – со вздохом согласилась Фог.
Перейти из жилого отсека гондолы в технический можно было только по шаткой трубе, рассчитанной то ли на горбуна, то ли на карлика. Вибрация здесь чувствовалась отчётливей. Тонкие стенки слабо защищали от холода, и Фог куталась в хисту, остро жалея, что не догадалась накинуть сверху что-нибудь потеплее.
– Она только выглядит ненадёжной, – заметил Сидше, постучав по стенке пальцами. – Но и обручи, и поперечные полосы из металла, и обшивка – всё очень прочное.
– Я же говорила, что не боюсь!
– А разве я спрашивал об этом?
Фог не увидела – по голосу угадала улыбку и залилась румянцем.
– А давно проводили полный осмотр дирижабля? – громко спросила она, чтобы замять неловкость.
– У кимортов – ни разу. А вольный мастер мою «Штерру» обследовал… – Сидше задумался, – … пожалуй, два с половиной года назад уже.
«Плохо», – подумала Фог, а вслух продолжила:
– А капсулы целиком уже заменяли или только подзаряжали?
– Не меняли, – покачал он головой. – А следовало бы?
– Пока не знаю, – созналась Фог. – Посмотреть надо. Если оболочку для капсулы делают из плохого сплава, то морт со временем начинает подтекать. А если утечки есть, то и баланс нарушается. Значит, и дрожь может появиться. А долго вы на «Штерре» летаете? Давно её собрали?
– Двадцать два года уже. Считай, с первого большого дела и купил. В долги тогда влез – ой, вспомнить страшно, – засмеялся Сидше и, прокрутив рычаг, распахнул люк: – Прошу, красавица. Ступайте первой.
В техническом отсеке оказалось ненамного теплее, чем в трубе-переходе.
– Обогрева здесь нет?
– Он тут без надобности – зачем из капсул энергию зря оттягивать? Машинам холод на пользу, а мастер с техником и приодеться могут.
Полное отсутствие обогрева на другой половине гондолы показалось Фог странным. Обычно приборы, основанные на силе морт, строились по принципу строгой симметрии. Чтоб в одной части капсул было ровно столько же, сколько и в другой, и чтоб работали они от одного двигателя. Отступление от схемы грозило разными бедами – от нарушения баланса и до возникновения резонанса, когда мирцитовые «жилы» просто-напросто разрывало от перепадов энергии.
– Вот мы и на месте, – вкрадчиво произнёс тем временем Сидше. – Госпожа Фогарта, это наш мастер, Калум. К сожалению, он нем – какие-то изверги вырезали ему на базаре язык перед продажей. Наверно, не стерпели потока хулы, ведь Калум у нас человек горячего нрава. Правда ведь? – засмеялся он, похлопав мастера по плечу.
Калум оказался настоящим южным великаном.
Кожа его была цвета жжёного сахара. Худой и немного сутулый, он возвышался бы над любой толпой на целых две головы. Мышцы словно иссушило дыхание пустыни, и они даже на вид стали жёсткими и прочными, как шёлковые жгуты. На правой руке у Калума не хватало безымянного пальца. На левой – мизинца. Проследив за взглядом Фогарты, Сидше охотно пояснил:
– Говорят, золотые кольца не снимались, вот ему пальцы перед торгами и укоротили. Зря, конечно, жадность не одного торговца сгубила. Руки мастера – главное его достояние после головы.
«Значит, его не продать хотели, а погубить. Мстили?» – подумала Фог, но вслух спросить не отважилась – тёмно-карие глаза у Калума и без того пылали, как уголья. Вместо этого она отвесила глубокий, почтительный поклон:
– Рада знакомству с вами, мастер Калум. Я киморт, путешествую к югу, – осторожно представилась она, не называя имени. – Капитан Сидше сказал, что в благодарность за его… – чуть не сказала «услуги», но вовремя поправилась: – … за его доброту я могла бы осмотреть двигатель, проводящие жилы и капсулы. С вашего позволения, разумеется, мастер.
Взгляд Калума немного смягчился. Дождавшись разрешающего кивка Сидше, мастер повёл Фог к двигателю. Сам капитан за ними не пошёл – остался в маленькой проходной комнатке прямо за переходом, в которой было чуть потеплее.
Рядом с механизмом Фогарта почувствовала себя увереннее. Даже руки зачесались – поскорее прикоснуться к холодному металлу, послушному каждому вздоху морт.
– Вы давно на корабле?
Калум показал на пальцах: «семнадцать». Лет ли, месяцев ли – не уточнил.
– Двигатель не перебирали? Капсулы не заменяли? – Получая каждый раз отрицательный ответ, Фогарта всё больше хмурилась. – А дрожание давно началось?
«Пять», – показал Калум.
– Пять дней назад? – Он покачал головой. – Месяцев? Гм… А на какой высоте обычно летаете? Понятно… А вы не поднимались выше обычного за некоторое время до того, как началась тряска?
Калум надолго задумался, вспоминая. Потом, частью объясняясь на пальцах, частью – беззвучно шевеля губами, он рассказал, что примерно полгода назад дирижабль едва не попал в сильную грозу и капитан дал приказ пересечь её поверху. Попадания молний в корпус тогда удалось избежать, но «Штерра» едва дотянула до города – двигатель работал с натугой, а энергии поступало в три раза меньше, чем обычно.
Позже, на земле, всё пришло в норму само собой.
Всерьёз заинтересовавшись, Фогарта едва ли не пальцами ощупала каждую деталь, чуть не лишившись при этом руки, но источник неполадок так и не нашла. Мирцит в «сердечной» капсуле уже порядком истощился, но его бы хватило ещё на месяц-другой бесперебойной работы. Никаких сточенных, прокручивающихся шестерней тоже не обнаружилось. Фог испугалась поначалу, что дело в самом баллоне, а не в технике, но потом заметила, что в проводящей жиле, которая тянулась к жилой части гондолы, давление почему-то куда меньше.
– Нет, одними глазами тут толком ничего не рассмотришь, – досадливо признала она, отряхивая пыль с коленей. – Окулюс нужен. Подождите здесь, я мигом!
В этот раз Фог даже и не заметила, как преодолела шаткую, тесную трубу-переход. Нужный прибор отыскался на самом дне сундука – две линзы в медной оправе, между которыми находилась сгущённая морт, наделённая особым стремлением – отсекать некоторые участки спектра. Линзы можно было сводить ближе или разводить, чтобы изменять масштаб. Крепилась на голове вся конструкция с помощью кожаных ремней.
Когда Сидше увидел Фогарту с таким «украшением», то подавился цукатом и закашлялся.
– Ну-ка, ну-ка, вот теперь взглянем, – промурлыкала она, влетая в отсек с двигателем. – Вот, другое дело ведь! Мастер Калум, посмотрите сюда! Вот здесь, – Фог постучала ногтем по металлической жиле, – энергия почему-то скапливается. Если обратить внимание на вектор потока, то можно заметить, что он здесь неправильный. Должно идти так… – Она чиркнула ногтем вдоль невидимой прямой линии. – Потом от распределяющей капсулы – в ту и в ту стороны, под прямым углом. А поток здесь закручивается и начинает течь обратно. Да ещё эта спайка мне не нравится… Думаю, тут была капсула, которую потом удалили. Наверняка от неё отходила жила, предназначенная для обогрева технических отсеков, но и её тоже убрали, и потоки сместились. Некоторое время это было незаметно, потому что морт подтекала из места неудачной спайки. Понимаете? Та энергия, что раньше шла на обогрев, теперь просто сочилась в пространство. Но когда потребовались все ресурсы двигателя… Во время грозы, когда капитан приказал подниматься выше… Словом, наверно, тогда и скорость увеличили, так? Морт стало слишком много, а ведь она обладает своей волей. В слабом месте конструкции, к тому же несущем отпечаток мастера или киморта, она скапливается, густеет. Отсюда и завихрения в потоках, и дрожь. Наверняка ещё несколько таких же «сгустков» есть – на местах, где раньше капсулы были. Кто вам, интересно, умудрился дирижабль «улучшить»? Руки…
«…руки бы ему оторвать», – подумала Фог, но вовремя прикусила язык.
– Вольный мастер, – хмуро пояснил Сидше, не отходя от дверей. – Два с половиной года назад. Сказал, что нерабочие капсулы удалил и заодно, для баланса, отопление убрал. То, что он сделал, опасно?
– Если опять в грозу попадёте и придётся на полной скорости удирать – ничего хорошего не выйдет, – призналась Фог, отстёгивая окулюс. – Тот мастер, наверно, хотел подзаработать, вот и снял исправные капсулы, чтобы продать их потом втридорога. У вас очень хорошие механизмы на дирижабле – ясно, что их киморт делал, а не простой человек. Сплавы все качественные, ни одна из видимых капсул в замене не нуждается – а ведь двадцать два года прошло! Обычно-то через пять-шесть лет часть заменять приходится, у нас дома половина заказов была на замену.
– Плохо, – вздохнул Сидше. – Ремонт дорого встанет?
– Гм, – задумалась Фогарта. – Если бы я делала, то взяла бы за полную переделку пару чистых сапфиров – вот такого размера, как у вас на цепочке, капитан. Это за работу. А за материалы – сорок две серебряные монеты за типовые капсулы. Если под заказ – то восемьдесят пять. Я навскидку говорю, – спохватилась она. – Точно скажу, когда подсчитаю, сколько именно капсул нужно.
– Что ж, значит, будем в оазисе мастера искать. Или киморта, – подытожил Сидше невесело. – Как ты это проглядел, Калум? Впрочем, с тобой я после поговорю. Ступайте за мной, красавица – самое время для обеда.
Перед тем как выйти, Фог снова раскланялась с мастером, заметив, что Сидше это не понравилось. За обедом она спросила, почему он так насмешливо обращается с Калумом.
– Не жалейте его, прекрасная госпожа, – усмехнулся капитан, ягоду за ягодой отщипывая от тяжёлой грозди. – Вы знаете, за что его продали как раба? Он снасильничал дочь своего учителя, когда ходил в подмастерьях.
Фог бросило в холод.
– Интересно, – только и смогла произнести она, чувствуя озноб. – А много у вас на корабле свободных?
– Оба пилота и телохранитель, – ни на секунду не задумался Сидше. – Телохранитель – вообще человек особый, я в своё время его мать нашёл и выкупил из рабства. С тех пор вернее человека нет. Пилотов я тоже из больших долгов выручил и всему обучил… А прочим не верьте – облик обманчив.
– Значит, остальные как Калум?
– Да.
– И каково вам путешествовать с людьми, которые вас ненавидят?
Фог правда не хотела этого говорить – само вырвалось. Но Сидше только рассмеялся:
– Нескучно, красавица. Нескучно.

Через два дня дирижабль достиг цепи озёр. Стоянку устроили в пятичасовом переходе от города, между холмов. Капитан уверял, что это импровизация, но Фогарта не верила – слишком сноровисто работала команда, используя вместо причальной мачты оголённое до самой вершины дерево. Полностью опускать на землю «Штерру» не стали – закрепили тросы и сбросили две верёвочные лестницы. Сидше велел носильщикам доставить вниз несколько плотно увязанных тюков, а затем вместе с телохранителем, голубоглазым северянином-исполином, отправился к опушке леса, милостиво разрешив Фог погулять по округе часок-другой.
– Только далеко не уходите, красавица, – зубоскалил он. – А то вдруг «Штерру» ветром унесёт, а вас тут позабудут?
Фогарта это запомнила; впрочем, углубляться в южные леса ей и не хотелось.
Первым делом она развеяла прах Оры с холма над лугом – и наконец отпустила её из своего сердца. Потом пришлось вспомнить и о насущных нуждах. Фог отыскала неподалёку от места стоянки заводь почище, искупалась и постирала кое-что из одежды. Затем расстелила на берегу одеяло, спустила с дирижабля маятник и снова взялась за поиски Алаойша.
Получалось из рук вон плохо.
Сначала маятник, как намагниченный, тянулся к одной и той же точке на севере, между Восточным и Южным Лоргинариумом, но потом начинал с жутким скрипом сползать к югу – к Дабуру. Это повторялось из раза в раз, словно его вела чья-то рука. Фог решила перебрать механизм или вовсе сложить новый, как только появится минутка, и принялась изучать уже готовые пометки на карте, чтобы выявить хоть какую-то общую закономерность.
Тогда-то и явился Сидше.
– Прекрасная госпожа отдыхает?
– Работает, – весело откликнулась Фогарта, не отвлекаясь от карты. – И сушит волосы.
– И платье, – расхохотался капитан, потянув за краешек ярко-малинового шёлка, трепещущего на низко склонённой ветке. – Все киморты так охочи до чистоты?
– По-разному бывает. Мне просто вода нравится, так бы и плавала. Учитель шутил, что у меня в предках или рыбы, или пираты, – улыбнулась Фог.
Сидше присел рядом и бесцеремонно разворошил её вещи, продолжая зубоскалить:
– Пираты? Что ж, очень может быть. Ах, эти грозные очи! Даже мой верный телохранитель спросил, нет ли у вас, красавица, северной крови. О, что это? Какой занятный цвет!
Капитан вытащил со дна сумки продолговатый ярко-зелёный брусок и осторожно принюхался к нему. Смешно выгнул одну бровь, фыркнул, ковырнул ногтем восковатую поверхность, снимая длинную стружку…
– Это мыло, – охотно объяснила Фогарта. – Мне подарил его Дёран, друг учителя – и мой друг тоже, впрочем. Он часто приносит разные интересные штуки из путешествий. Учителю обычно дарит… дарил книги или механизмы, а вот меня баловал разными сластями – и запахами. Я ведь почти нигде не бывала, а он говорит – для того, чтобы чужой край узнать, нужно почувствовать его вкус и аромат. Вот это мыло смешано с маслом каких-то восточных плодов, их Дёран тоже в тот раз притащил, целую сумку. Они круглые, в зелёной кожуре, а внутри у них дольки. А на вкус мякоть кислая, немного щипучая и свежая. Алаойш из этих зелёных шариков пристрастился сок отжимать и холодный напиток делать, тогда такое лето жаркое было!
– Я видел схожие плоды в оазисах, только оранжевые и сладкие, – мечтательно улыбнулся Сидше и спросил: – Можно это мыло опробовать? Я люблю редкости.
– Можно, – щедро разрешила Фог и снова уткнулась в маятник, остро жалея о том, что забыла двойную линзу на дирижабле. – Но предупреждаю, оно холодит немного… Ой, что это вы делаете?! – пискнула она до позорного по-детски.
Сидше смешно выгнул брови:
– Как – что? Раздеваюсь. Кто же купается в хисте, красавица?
Разоблачался капитан так непринуждённо, словно был один – и не глядела на него, пунцовея от смущения, Фог, не стерёг безмолвно чуть в отдалении, за деревьями, телохранитель… Соскользнула с плеч синяя хиста, за ней – рубашка тонкого полотна, размотался будто сам собою пояс и завязки у щиколоток, и вот Сидше уже остался нагим – фарфорово-белое тело в ярком полуденном солнце и в узорчатой, изменчивой тени древесных крон.
Фогарта смотрела во все глаза. По-юношески поджарая фигура, сильные ноги, шрам вдоль поясницы, и другой – от шеи и до лопаток, и татуировка – рой мотыльков, спиралью обвивающий грудь, спину, спускаясь по животу ниже и ниже…
Сидше стоял вполоборота, перебрасывая мыло из руки в руку, и улыбался, как восточная кукла.
– Я налюбовалась, – серьёзно сказала Фог, чувствуя, что ещё немного – и от её щёк можно будет солому на растопку поджигать. – Можете идти купаться.
– Вы раните моё самолюбие, прекрасная госпожа, – делано вздохнул Сидше и шагнул в озерцо, разом погрузившись в воду до колен.
Краем глаза наблюдая, как он плещется в озере, взбивая из зелёного мыла густую пену, Фогарта думала о том, где и при каких обстоятельствах можно получить шрам между лопаток…
…и выжил ли тот, кто когда-то ударил Сидше в доверчиво подставленную спину.
Следующая остановка была через три дня, а последняя – ещё через два, в степи, у самых границ пустынных земель. Фог спускалась из дирижабля совсем ненадолго, только чтоб искупаться и размять ноги, и дни напролет просиживала за переводом дневников Миштара или за обследованием проводящих жил. Опасных сгустков морт оказалось куда больше, чем она предположила сначала. Кое-где жилы, кажется, нарочно кто-то повредил. Калум, получивший от капитана хороший нагоняй, зверем смотрел на Фог и изображал не только немого, но и глухого и слабоумного одновременно.
На починку маятника, как назло, времени совсем не оставалось.
– Далеко осталось до Шуду?
– Как сказать, – прищурился Сидше. Сегодня он сам сел за штурвал вместо первого пилота. – Если ветер сохранится такой же благоприятный, то два – два с половиной дня лёту.
– Понятно, – обрадовалась Фог. – Кольцо Дуэсы, наверное, вам отдать надо, да?
– В Шуду и отдашь, когда одну услугу мне окажешь, – отмахнулся капитан. По лицу его пробежала тень. – Не нравятся мне те облака. Март, сходи к телескопу. Рассмотришь их хорошенько и мне доложишь. Да и к Калуму загляни, узнай, что барометр показывает.
Светловолосый телохранитель молча поклонился и вышел, а Фогарта уставилась на тучи поверх плеча Сидше.
– Что-то не похоже на грозу. Цвет не тот… Хотя я не очень-то разбираюсь в атмосферных явлениях, – призналась она.
– Дело не в том, как выглядят облака, а в том, откуда они пришли. Эти, судя по ветру, родились в степи. Погода в здешних местах чаще ясная, а если и появляются тучи, то они наползают или с севера, из края озёр. Или с гор – с запада. Впрочем, позабудьте об этом, красавица, – улыбнулся вдруг Сидше беспечно, не отводя взгляда от горизонта. – Моё дело – доставить вас до города, ваше – расплатиться со мною, вот на том и остановимся. Чирре, бери выше, – бросил он пилоту.
– Сколько?
– Да триста для начала…
Фогарта поняла, что сейчас капитану не до неё, и покинула рубку.
С самого утра голова была какая-то тяжёлая, а теперь, после короткого и странного разговора – и вовсе разболелась. Не вышло ни отвлечься переводом, ни подремать. В конце концов не осталось иного выхода, как выпить лекарство – порошок бурого цвета, давным-давно привезённый Дёраном откуда-то с востока. Действовало оно постепенно, и в ожидании эффекта Фогарта начала разбирать маятник.
Замена цепочки, капсулы, ограничители – всё это было в полном порядке. Фог принялась неторопливо раскручивать движущий механизм, то и дело подменяя металлические инструменты силой морт. Детали аккуратно ложились на белый платок. Дирижабль немного потряхивало – Фогарта решила, что от скоростного подъёма, и поэтому шестерёнки и капсулы то и дело норовили разбежаться.
А потом она заметила, что каждый раз детали убегают в одну и ту же сторону – к карте.
– Странно, – пробормотала Фог, переворачивая тонкий металлический лист. – Вроде бы обычная карта. Может, одна из встроенных капсул намагнитилась?
Пришлось снова доставать окулюс из сундука.
Поначалу, при маленьком увеличении, карта по-прежнему выглядела исправной. Но затем Фог перевернула её и, развесив по комнате побольше светильников, подкрутила окулюс.
На оборотной стороне начал проступать тончайший узор.
По невесомой паутине, туго натянутой на металлическую пластину, сочилась морт – до того жидкая, что даже цвет сменился с фиолетового на бледно-розовый. Вооружившись стальной иглой, Фогарта аккуратно поддела одну из нитей. Та сразу же лопнула с неприятным, дребезжащим звуком.
– Ничего не понимаю, – нахмурилась Фог, разглядывая нить через окулюс. – Это что… волос человеческий?
Напитанные морт волосы располагались на карте хаотически. И Фогарта только-только начала их распутывать, когда дирижабль тряхнуло так сильно, что это уже никак не получалось игнорировать. За иллюминатором было темным-темно, как ночью.
– Капитан, что случилось? – выпалила она, влетая в рубку. – Могу я… – и осеклась.
Красивые, похожие на горы взбитых сливок облака на горизонте превратились в жуткие, вздыбленные горы чёрно-фиолетового цвета. Нижний край был прошит молниями, как обрывистый берег – древесными корнями. Вниз от него тянулся хобот-воронка – почти до самой земли, казавшейся отсюда штопаной шалью, небрежно сброшенной какой-нибудь богиней.
Сидше уступил место первому пилоту и наблюдал теперь за приближающейся грозой со странным спокойствием.
– Это не обычная туча, – негромко сказал он, а потом коротко приказал: – Госпожа, подайте вашу руку. Ту, на которой кольцо Дуэсы.
Но Фог уже и сама поняла.
– Сейчас, – хрипло выдохнула она, снова надвигая окулюс на левый глаз. – Тут есть источник света поярче? Или поближе…
Вместо ответа Сидше сорвал с потолка шар-светлячок и поднёс его к руке Фогарты.
– Видите что-нибудь?
Грудь стиснуло, словно легкие превратились в кусок льда.
– Вижу.
Камень в первый раз показался с виду ярко-голубым, потом – переливался радугой в лучах закатного солнца; но теперь он стал гнилостно-розовым, как открытая язва, и Фог мерещился почему-то приторный запах леденцов.
– Снять можете? – Сидше сунул руку за отворот хисты.
Фог повертела кольцо.
– Туго. Странно, только недавно оно едва ли не падало, а сейчас – как приросло.
Молния прошила тучу совсем близко, на мгновение ослепив.
– Ну что ж, – сказал капитан, переждав удар грома. – Придется рубить.
За отворотом хисты у него оказался нож.
Фогарте стало дурно.
– Ну уж нет! Что за… что за… – Она не могла даже нужное слово подобрать, а потом вдруг рассердилась, как никогда в жизни. Разом на всех – на капитана с его ножом, на притворщицу Дуэсу, на законы морт, на свою собственную глупость. – Что за дилетантство! Дремучее невежество! Сидше, какой же вы дурак! – вырвалось у неё, и сразу стало легче. – Только бы травить, пугать, смущать и резать! – Фог взмахнула левой рукой, скручивая всю доступную морт в тугой жгут, потянула ещё и ещё. – Я сейчас сама аккуратно… потихоньку… – Морт сгущалась и сгущалась, пока не обрела форму и плотность кристалла, а Фог всё продолжала её нагнетать. – …потихоньку раздавлю его, к пёсьей матери! А, чтоб тебя! – всхлипнула она и из последних сил шарахнула сгустком морт по камню. – За что? Что я тебе сделала-то?
Камень брызнул в стороны цветными осколками. Фог молча плюхнулась на колени и сгребла крошку на ладонь.
Сидше рассмеялся.
– Что ж, можно и так, – кивнул он и убрал нож. – Март, возьми осколки и кольцо, выбросишь через люк для мусора. Понял?
– Слушаюсь.
– Фогарта, вы успокоились? – Сидше наклонился и положил ей руку на плечо, несильно стискивая пальцы.
– Нет. – Грудь ходуном ходила, так что дышать было почти больно. – Гроза не развеется. Даже если кольцо её притянуло, теперь она уже существует сама по себе. Ваш дирижабль выдержит?
– «Штерра»? Не думаю. Но ничего страшного. Просто уйдём выше, как и хотели. Чирре, ещё пятьсот. Курс прежний.
Натужно скрипя, словно рассохшаяся повозка, «Штерра» стала набирать высоту. Фогарта, так и не сумев подняться, отползла в сторону и прислонилась к стенке. Звуки доносились как из кувшина, гулко и невнятно. Сидше говорил что-то о гребне грозы, через который будто бы надо перевалить, и тогда худшее останется позади. Бледный и взмокший от напряжения Чирре называл страшные цифры: две тысячи, две с половиной, три… На четырёх с половиной тысячах бурлящая серость за бортом схлынула, и глаза резанул солнечный свет, такой яркий и холодный, что выступили слёзы.
– …ещё триста, – приказал Сидше, прищуриваясь.
Первый пилот сгорбился и заговорил, впервые за всё время:
– Нельзя. Ветер, вы же видите.
– Если пойдём на этой высоте – рухнем обратно в облака, – покачал головой Сидше. – Дай сигнал Калуму, пусть увеличит мощность.
– Исполняю.
– Нельзя, – вмешалась Фог, преодолевая дурноту. Всеми позабытый светильник катался по полу из угла в угол, как детская погремушка. – Не выдержит система. В проводящих жилах – сгустки морт, и если увеличить напор, то либо жила разорвётся, либо двигатель остановится, и…
– Придется рискнуть, – мягко перебил её Сидше. – А сейчас, госпожа, прошу вас помолчать. Пока я капитан «Штерры», и я принимаю решения.
Фогарта согнула ноги и уткнулась в колени лбом.
Под сомкнутыми плотно, до боли, веками плясали разноцветные круги – и, сплетаясь, складывались в слова. Цепкая память киморта, хранившая всё, от первых образов детства до запутанных схем грандиозных механизмов, обернулась теперь изысканной ловушкой. Переведённые утром отрывки из дневника проносились перед мысленным взглядом и отравляли кровь ядом безнадёжности.

«…решительно против меня, точно сама воля морт противится этому желанию. 
Попытки найти Д. ни к чему не привели. Дочь его, избежавшая нашего проклятия, не понимает меня и просит отступиться от отца. Да, он был прав – то уже не беспомощная девица, а взрослая женщина, искусный мастер, жена и мать… Ей незачем бежать за Д., ибо у неё своя жизнь. 
А я, погрязая глубже и глубже в трясине бессмысленного бунта, затеянного первым воеводой лорги, постепенно разуверяюсь в своих силах – и намерениях. Стоит мне всерьёз обратиться к какой-либо теории, то либо на моём пути возникают неодолимые препятствия, либо теория оказывается мертворождённой химерой грёз. 
И вот сейчас – снова. 
Только окрепло моё решение следовать за Д. всюду, куда он только ни отправится, чтобы вернуть его прежнего, как лорга обратился ко мне за помощью. И я разбираюсь с последствиями бунта, пытаясь затянуть раны на истерзанной земле. А Д. утекает из моих ладоней, словно песок сквозь пальцы. Друзья рассказывают, как видели его в северных городах, в сомнительном обществе бродячего лекаря и молодого книжника из Митвы… Прежде он никогда не интересовался врачеванием или историей, а теперь его словно подменили. 
И думаю всё чаще: не гонюсь ли я за тенью? И не пытается ли морт уберечь меня от бесцельной траты драгоценных лет, оставшихся до порога, и уделить время своим детям, покуда я их ещё помню?..» 

Погрузившись в воспоминания, Фог словно выстыла, изнутри и снаружи. И пальцы, коснувшиеся её плеча, показались обжигающе горячими.
– Очнитесь, красавица. Сейчас нельзя на полу сидеть.
– Почему?
Она едва разлепила обветренные губы. Уши ныли от ставшего уже привычным шума – чего-то среднего между свистом и треском.
– Швырять нас будет, как пёрышко по волнам, – с недобрым весельем ответил Сидше, скорее угадав вопрос, чем услышав, и отступил. – Возвращайтесь в каюту и ступайте в угол, на мою постель. Под ковром найдёте ремень – он вделан в стену. Обвяжетесь и сядете на мягкое – может, без ушибов обойдётся.
– Ах, это, – улыбнулась Фог слабо. – Для этого мне не нужно идти в каюту. Прикреплю себя тут к полу морт, как во время сна, и никакая качка не сдвинет. А что случилось?
– Ветер, – коротко ответил капитан.
– Да вроде бы ничего такого…
Она не успела договорить – под ложечкой вдруг засосало, и дирижабль ухнул вниз, а потом дёрнулся вправо. Голову мотнуло, и Фог едва успела сгустить клубы морт, чтобы смягчить удар. Сидше – и тот не устоял на ногах, но упал как-то по-хитрому, перекатившись, и почти сразу поднялся.
– Я же говорил! – крикнул он зло. Глаза блестели от азарта. – А, ладно. Поступайте как знаете.
Встав за спиной у пилота, капитан взялся за свисающий с потолка гибкий ремень, на котором раньше крепился шар-светлячок, и посмотрел на приборы. Фог со своего места ничего не видела, но по выражению лица догадалась, что дело плохо.
– Мощность падает? – прокричала она, но Сидше не ответил.
Дирижабль снова тряхнуло, да так, что послышался скрежет. Тощего рыжего Чирре мотнуло в кресле, как щепку.
– Двести пятьдесят вниз. Уходим на юго-юго-восток, угол… – Снова что-то грохотнуло, и Фог пропустила окончание фразы, но первый пилот прекрасно всё расслышал. На некоторое время движение выровнялось – а потом капсулы с мирцитом, впаянные в стены, разом мигнули и потускнели.
«Двигатель», – пронеслось в голове у Фог, и горло мгновенно пересохло.
– …сносит на запад! Расхождение с намеченным курсом – двенадцать градусов!
– …восходящие потоки…
– …Калум передаёт – основная капсула распаялась!
Слова Марта, только-только вернувшегося из технического отсека, стали последней каплей.
Фог не выдержала.
– А ну стоять!
Сидше с места не сдвинулся – только знак подал Марту, и северянин перехватил Фогарту в дверях. Хватка у него оказалась как тиски – ещё чуть-чуть, и рёбра треснут.
– Пустите!
– Куда? – рявкнул капитан, впервые повышая голос не для того, чтоб перекричать грохот, а от злости.
– Вас спасать! – заорала Фог, словно заразившись злостью. Кровь уже кипела.
– А знаешь как?
– Да! Дирижабль – простой механизм! Спаять капсулу на ходу, потом…
– Эдер, курс на тебе, – перебил её капитан, хлопнув по плечу старшего пилота. – Ну, красавица, бегом!
Никогда Фог не было так страшно.
Дирижабль, оставшийся без направляющей силы, мотало, как лодку в бурю. В горле ком стоял – от перепадов высоты началась тошнота. Бежать по коридору, налетая на стены, было ещё терпимо, но вот по трубе… Обшивка скрипела и скрежетала, снаружи трещало что-то – то ли электрические разряды, то ли размотавшиеся тросы, хлещущие по гондоле. Сидше крепко держал Фог за талию одной рукой, умудряясь сохранять равновесие и без помощи морт, и упрямо тащился вперёд, цепляясь за скобы и выступы на стене. А ледяной воздух обжигал горло на каждом вдохе – система отопления окончательно отказала.
Калум трясся в углу, вцепившись в ремни, позеленевший от холода и ужаса.
– Действуй! – прикрикнул Сидше и подтолкнул Фогарту в спину, прямо к остывающему двигателю.
Мирцитовая крошка хрустела под ногами.
«Алаойш объяснял мне, что делать, – набатом звучало в голове. – Объяснял. Я даже паяла мелкие капсулы. Осталось только вспомнить и…»
…и собрать все силы, надеясь, что их будет достаточно, – это Фог боялась даже мысленно произнести.
Основа любой манипуляции морт предельно проста. Сначала – сконцентрировать энергию; затем поместить в неё мысль; затем наделить стремлением, вектором развития. Все три действия может совершить лишь киморт, никакой мастер, даже обладающий самыми совершенными механизмами и приспособлениями, никогда не сумеет ни зачерпнуть морт из пространства, ни сотворить из неё нечто иное.
Но и у силы киморта есть границы.
Каждый следующий раз можно единовременно зачерпнуть больше морт, чем в предыдущий – от использования к использованию незримый «черпак» растягивается, растёт. Чтобы вложить мысль, нужно точно представлять себе результат – нельзя собрать из осколков кувшин, не зная, как он выглядел целым. А стремление… Со стремлением сложней всего. Киморт редко сам контролирует процесс от и до – только если дело касается простейших действий, однако он должен безукоризненно задать направление развития.
Фог прежде никогда не нуждалась в таком количестве морт разом, дирижабли раньше видела только на схемах, и единственное, что представляла себе ясно и чётко, – стремление.
«Значит, буду собирать энергию частями».
Намертво прилепив себя к полу, чтобы не отвлекаться на качку, Фогарта начала неторопливо стягивать энергию к себе и уплотнять её. Когда пальцы начало саднить от напряжения – остановилась, чтоб отдохнуть.
– Много времени прошло?
Собственный голос показался ей слишком низким для девушки.
– Четыре минуты, – крикнул Сидше.
Фог прикрыла глаза.
Ей чудилось, что позади уже часы работы.
Набрать вторую порцию было легче и одновременно сложнее. Легче – потому что освежился в памяти навык работы с большим количеством морт; сложнее – потому что навалилась усталость, как после подъёма на главную причальную мачту Шимры, задевающую шпилем облака.
Третий заход, четвёртый, пятый… После шестого Сидше спросил, всё ли в порядке, и пожаловался, что стало трудно дышать. Морт в техническом отсеке скопилось так много, что, кажется, брось шёлковый платок – и он в воздухе повиснет, увязнув в плотных потоках.
Тогда Фогарта села на пол и прижала ладони к сердечной проводящей жиле, закрыла глаза и попыталась прочувствовать весь дирижабль одновременно – и целиком. Не только двигатель и системы, но каждый изъян конструкции, каждое движение людей на борту, каждый порыв ветра или клочок тумана, лижущий обшивку. И, когда расслышала, наконец, за грохотом, скрежетом и свистом заполошный стук сердца Чирре, испуганного мальчишки, верящего в целом мире только своему капитану, – отпустила мысль, отпечатывая её в морт.
«Будь целым».
Взвилась в воздух мирцитовая стружка; потянулись друг к другу края капсулы, смыкаясь, точно отяжелевшие веки; потекла по проводящим жилам густая, наполненная стремлением морт, растворяя застарелые пробки, выпрямляя пути. На месте пустых гнёзд из-под мирцитовых капсул прямо из стены прорастали металлические цветы фантасмагорических форм, отдалённо похожие на природные розетки кристаллов. Когда наконец заработал двигатель, Фогарта отстранилась, наблюдая точно сквозь пелену, как мерно выплёскивается энергия в жилы.
Дирижабль постепенно выравнивал ход.
– Фогарта?
– Мне плохо, – прошептала она, даже не уверенная, что её услышат. – Слишком потратилась, надорвалась. Хочу пить и… и… тепла.
Кажется, Фог цеплялась за чьи-то руки и одежды. Ей мерещился голос Алаойша и запах, а потом накатывали воспоминания – предательство Дуэсы, кольцо, усмешка на губах Сидше и его опасная откровенность. Губы смочил горьковатый и тёплый травяной настой с едва заметным солёным привкусом. Фог пила жадно и недовольно ворчала, когда чашку отнимали, чтоб наполнить вновь. У Сидше были жёсткие колени и настойчивые горячие руки; он пытался укрыть её одеялом, не отпуская от себя, а Фог начинала плакать, сама толком не понимая отчего.
– Пожалуйста, – расслышала она, точно со стороны, собственный голос. – Пожалуйста, отвези меня на юг. Я знаю, что ты не собирался, иначе не рассказал бы столько… не показал. Клянусь, я никому не расскажу о тебе, только пожалуйста… прошу, отвези меня к учителю!
Сидше гладил её по волосам – и соглашался.

Фогарта очнулась только через сутки, всё ещё чувствуя себя разбитой и больной. Дирижабль прекрасно держался в воздухе и, по словам капитана, стал даже быстрее, чем раньше. Команда при встрече кланялась Фогарте, но заговаривать никто не спешил. Да и сам Сидше был поразительно скуп на слова, исполняя, тем не менее, любое желание гостьи. Свою каюту он полностью отдал ей на откуп, предпочитая ночевать где-то в другом месте.
Только однажды, уже перед самой посадкой, произошла короткая и странная беседа. Фог тогда пыталась собрать из разлетевшихся частей маятник, но получалось не очень.
– Вы по-прежнему намерены идти в Шуду, а затем в Дабур? – спросил Сидше. Никаких «красавица» или «прелестная госпожа», никаких полуулыбок. Он словно размышлял напряжённо о чём-то перед тем, как принять нелёгкое решение.
– Да, – растерянно кивнула Фог. – Знаю, что туда меня хотела отправить Дуэса, если я выживу после пробуждения кольца, и наверняка с дурными намерениями, но… Кстати, вряд ли она хотела убить нас – просто задержать или отвлечь.
– И я думаю так, – кивнул Сидше, присаживаясь рядом с ней на ковёр. Густо подведённые глаза казались стеклянными. – И всё же почему именно Дабур?
Фогарта запнулась.
– Тот, кого я ищу, может быть где угодно. А маятник уже не поможет в поисках, время вышло. Так почему бы не начать с юга? К тому же… – она сомневалась, стоит ли говорить это, но потом решилась: – К тому же меня тянет туда. В Дабур. Ещё с первой секунды, как я заметила название на карте. Сейчас мне кажется, что это воля морт. Словом, загляну туда, а уже потом буду думать, куда отправляться дальше.
– Понимаю, – кивнул Сидше, а затем поднялся и вышел, а вернулся лишь к ужину, с подносом в руках.
Фог тогда привычно изучила пищу с помощью морт, отложила на край наполненные снотворным фрукты и спокойно поела.
Капитан наблюдал за её трапезой с улыбкой.
Прощались они через несколько дней; Фогарта до последнего не верила, что Сидше так просто отпустит столь дорогую добычу, но он отпустил. И даже дал два полезных совета: подсказал, где купить хорошую одежду в дорогу, и познакомил с караванщиком, отправляющимся в Дабур с несколькими купцами и странниками через несколько дней.
– А как же плата? – растерялась Фог.
– Потом сочтёмся, – пообещал Сидше, погладив её по щеке, и засмеялся: – Хорошо ведь киморта в должниках иметь, да? Вот увидимся, и я что-нибудь попрошу.
– А когда?
– Когда судьба позволит, – уклончиво ответил он.
«Это за дирижабль», – догадалась Фог, а на прощание поклонилась – глубоко, как учителю.
Сидше махнул рукой и поднялся по трапу обратно на борт «Штерры».
Фогарта запрокинула голову.
Солнце пылало, точно кипящая сталь – слепяще-белое посреди блёклого неба. Бормотал на разные голоса южный базар, темнели глиняные крыши вдали, яркими пятнами плыли в жарком мареве купола походных шатров.
Пустыня пахла солью, высохшей землёй и немного – дымом.
Ветер дул с юга.

3. Червь

Алаойш Та-ци, на пути в Южный Лоргинариум 

Рейна оказалась на удивление неприхотливой спутницей.
Она мало говорила, не жаловалась на пресную еду или холодный ночлег, не плакала, скучая по родителям, и даже не оглядывалась назад. И, пожалуй, поэтому Алар всё отчётливей ощущал вину перед ней, хотя и не спешил себе в этом сознаваться.
– Ты не голодна? Скоро привал сделаем.
– Хорошо. Алар, ты меня научишь огонь разводить? По-нашему?
Это была первая просьба Рейны за четыре дня пути, и в первую секунду эстра оторопел.
– По-нашему – то есть через морт? – переспросил он осторожно. Рейна дёрнула острым подбородком и отвернулась. – Ну что ж, попробуем. Много я тебе показать не смогу, но что-то простое – почему нет?
Она со свистом втянула воздух и кивнула, и Алар осознал, что всё то время, пока не прозвучал ответ, с губ её не слетело ни вздоха.
«Значит, на самом деле не так уж она спокойна. Боится. Конечно, дитя ведь ещё».
– Можем сейчас пройти подольше, а потом сразу остановиться на ночлег, – предложил эстра. – Всё равно к ночи гроза будет.
Рейна глянула из-под капюшона – карие глаза впервые блеснули любопытно, как у нормального ребёнка.
– А как ты про грозу узнаёшь? По всем приметам тишь, небо ясное.
– Морт подсказала, – заговорщически подмигнул Алар, чувствуя странное облегчение оттого, что Рейна разговорилась. – Взгляни на горизонт. Видишь, какой поток идёт? Перед грозовым фронтом всегда следует облако морт. Только разреженное, на просвет не лиловое, а розоватое и голубоватое, в небе его легко потерять.
– А как его с простым облаком не спутать? – Рейна откинула капюшон и теперь уже, не скрываясь, глазела на эстру. – Научишь?
– Сама научишься, – засмеялся он. – Это надо чувствовать, как тепло или холод. А теперь посмотри вон на тот пик…
Наезженная колея давно осталась позади. Она огибала горы с юга, уводя к границе Восточного Лоргинариума. Алар как чувствовал, что туда идти не стоит – не с маленькой девочкой точно. А заросшие охотничьи тропы уводили вверх, туда, где лес редел, а воздух становился холоднее и пах смолой. Воспоминания спутника подсказывали, что за тремя перевалами – крупный город, где наверняка есть цех кимортов.
Морт звала туда.
– Странное тут что-то, – сказала вдруг Рейна, когда Алар закончил объяснения. И насупилась – по-старушечьи наморщила лоб и закусила губу.
– А что такое? – заинтересовался эстра. Ему тоже уже как час было неспокойно, но он пока списывал это на грозу. – Чувствуешь или видишь?
– Чувствую, – подумав, сказала Рейна и пожаловалась: – В спине что-то щекочется.
Алар нахмурился. Возможно, загвоздка действительно была в грозе, и девочка просто ощущала издалека разреженные потоки морт. Но равновероятно поблизости мог вертеться кто-то вроде мертвоходца – или иной твари, похуже.
– Ну-ка дай руку, – приказал Алар наконец, решив повременить с воззванием к спутнику. Одно дело – зачерпывать морт по мелочи, на определённую цель, и совсем другое – нырять наугад в бездну чужих знаний и сил. – Иди со мной рядом и хорошо смотри по сторонам. Если что-то необычное заметишь – сразу мне говори, хоть бы это и мелочь была. Ясно?
– Ясно, – понятливо кивнула Рейна.
– Доберёмся до того перевала и на ночлег устроимся. Сегодня через верх не пойдём – гроза может накрыть в пути, – подытожил Алар.
Легко сказать – трудно сделать.
Горные тропы – тяжкое испытание даже для тех, кто хорошо их знает, а уж тем, кто ориентируется по наитию, и вовсе не стоит ждать ничего хорошего. До перевала, казалось, рукой было подать, но путь то завивался в петли, то поворачивал назад, а сойти с него Алар не решался. И так уже дважды пришлось звать спутника: один раз – чтоб перебраться через широкую расселину, а другой – чтобы посмотреть с высоты на окрестности. Алаойшу Та-ци, кем бы он ни был раньше, перевал показался знакомым – видно, случалось путешествовать здесь раньше.
Через час пути Рейна заметила в стороне от тропы ключ, бьющий из-под камня. Какой-то добрый человек углубил ямку, в которую стекала вода, и выложил по дну гладкой речной галькой. Место было хорошее, доброе, отмеченное радостью многих путников и тихим спокойствием, и Алар решил остановиться ненадолго – пополнить флягу и отдохнуть. От хлеба, преподнесённого Вердой на дорогу, оставалось ещё несколько ломтей, и этого хватило, чтобы утолить первый голод.
– Вечером похлёбку можно сварить, – рассудительно заметила Рейна, осмотрев припасы. – Зерно есть, мясо сушёное есть, а травок в лесу наберём.
– Ты в травах разбираешься? – заинтересовался Алар. От его ломтя хлеба осталась одна корочка, сладкая-сладкая от мёда. – Я, пожалуй, сразу так только дерево нум вспомню, да ещё дикий лут, он и у нас встречается.
Эстра осёкся. Случайные слова всколыхнули что-то в душе – не воспоминание, но тень воспоминания. Пологий холм, жаркое летнее солнце, кисловатый вкус слабого вина – и неловкие детские руки, раскапывающие рыхлую землю вокруг голубоватых, остро пахнущих стрелок пряной травы.
– Лут ещё поди найди, он на припёке растёт, – вздохнула Рейна, теребя край рукава. – Ну, да у нас тут, почитай, каждый второй корешок съедобный, труднее отраву сыскать. Ой, ты тут посиди, а я кругом схожу накопаю!
Эстра усмехнулся – Рейна собиралась отлучиться не только за корешками, но отпроситься почему-то стеснялась.
– Ну беги. Только далеко не уходи – может, ядовитых растений в Лоргинариуме и немного, зато хищников предостаточно.
В то время как Рейна бродила по окрестностям, Алар умылся, привёл себя в порядок и, раз уж осталось время, вырезал ножом несколько полос плотной коры. Собственной морт пока хватало только на самые-самые простые действия, но с каждым разом её оседало в крови всё больше. Теперь эстра мог сам, не прибегая к спутнику, зажечь сухую траву, залатать прореху на плаще или на рубахе. Вечером он хотел попробовать спаять края полос из коры, чтобы получился ковш или котёл: такая посудина, наполненная водой, вполне выдержала бы огонь – для приготовления похлёбки этого должно было хватить.
После небольшого отдыха путники двинулись дальше. В узкую тропку вскоре влилась ещё одна, бегущая с юга, и идти стало удобнее. Кое-где у обрывов даже попадались вбитые в склон вешки с обозначением опасных мест. Розовато-прозрачное мельтешение морт на горизонте сменилось сперва облачной полосой, а затем – чередой быстро приближающихся туч. Через два с половиной часа, задолго до вечера, Алар понял, что, если он не хочет намокнуть, искать ночлег надо прямо сейчас.
– Тут где-то землянка должна быть, – сказала Рейна, посмотрев на очередную вешку. – Смотри, тут три камня подле неё сложены, как домик! Мне отец такую штуку в лесу показывал. Наши, из поселения, тоже на тропах пометки ставят, чтоб путникам легче было.
– Землянка, говоришь, – задумчиво пробормотал Алар, вглядываясь в быстро темнеющее небо и опасные сполохи вдалеке. – Что ж, поищем. Я такого не помню, но тебе видней – ты здесь выросла, – ободрил он Рейну. – Куда идти, по-твоему?
– Не знаю, – растерялась девочка. – Я только знак вспомнила, а где землянка может быть – кто её разберёт.
Алар огляделся, особенно пристально следя за морт. Плотнее всего она собиралась чуть вдали, там, где густо росли хвойники – этакая небольшая рощица на пологом-пологом склоне.
– Давай туда заглянем, – предложил эстра, подмигнув Рейне. – А ты смотри и запоминай – морт частенько собирается вокруг человечьего жилья. А ещё вокруг тех мест, которых касались киморты.
Он оказался прав.
Вход в землянку нашли сразу, хотя трудно было назвать достойным жилищем десяток-другой брёвен, врытых в склон для укрепления стен и потолка. Над входом располагался навес из хвороста и дёрна, проросший травой насквозь. Зато внутри обнаружился выложенный камнями очаг и небольшой запас дров, сыроватых, но вполне пригодных для костра. Пока оставалось время до грозы, Алар наломал веток на лежанку и притащил из рощи две большие рогатины – поставить крест-накрест на входе, от зверей. Умница Рейна тоже без дела не сидела – принесла ещё хвороста про запас, так чтобы хватило на всю ночь.
– А здесь места много, – с приятным удивлением удостоверился Алар, осмотрев землянку повнимательней. – Пожалуй, человек шесть разместятся.
– А то и десять, – поддакнула Рейна, отскабливая кисловато пахнущие клубеньки от земли. – Если потеснее лягут. Так ты покажешь, как костёр делать?
– Покажу, – улыбнулся Алар.
Где-то вдалеке громыхнула гроза.
… Конечно, с первого раза обуздать морт и заставить её делать то, что хочется, у Рейны не вышло.
Но Алар был терпелив – так, словно где-то в крови таилось знание, как правильно объяснять и где ошибки могут поджидать молодого киморта. Решив не тратить время зря, он сперва смастерил котелок, поставил вариться похлёбку и только потом начал урок. Небо к тому времени так плотно обложило тучами, что стало темно, как ночью.
– Нет, смотри сюда. И всё время помни, – терпеливо повторял он. – Манипуляции с морт – это энергия, мысль и стремление. Представь, что сама по себе она текучая, словно вода. Своей силой ты сгоняешь её в одно место – да, так, это ты уже умеешь… Потом придаёшь ей твёрдость, вложив мысль. А стремление – изменение формы. Вот представь, что ты – это зима, которая сперва замораживает воду-морт, а потом стремлением вырезает изо льда что нужно. Поняла?
– Поняла, – сосредоточенно кивнула Рейна – как и в первый, и во второй, и в десятый раз. Неудачи, похоже, не слишком её пугали.
– Тогда смотри, что именно я делаю, чтобы вложить мысль. Эй, опять отвлеклась?
Рейна наморщила лоб и повернулась к входу, заложенному двумя рогатинами.
– Идёт кто-то. Мне кажется, я голоса слышала.
– Голоса? – Алар встал, чувствуя, как тяжелеет звезда спутника над плечом. – Так, урок закончен, Рейна. Надо гасить костёр. Жаль, что я не догадался завесить чем-нибудь вход в пещеру… Впрочем, уже поздно об этом думать. С дороги вроде бы нас увидеть не должны.
Морт накрыла костёр плотным облаком; языки пламени затрепетали, прижимаясь к земле, а затем погасли совсем. Колючие лозы по обеим сторонам от входа поползли друг к другу, переплетаясь густо, как нити на ткацком станке. Алар машинально сжал кулаки, размазывая по ладони липкую, быстро сохнущую кровь. Горячая пульсация под ногтями постепенно унималась, и чувство, будто их кто-то медленно вытягивает щипцами, выцветало, отступая на второй план. Спутник бледной звездой вспорхнул за плечо, готовый, если понадобится, снова вырасти до громады, заслоняющей целый мир.
Однако Рейна ничего не заметила.
– А если увидят, плохо будет? – удивилась она. – Пусть подходят, здесь места на всех хватит. Гроза скоро, как живого человека без крыши над головой оставить?
– Что, хадаров тоже к очагу пригласим? – шёпотом переспросил Алан. – Вздыхаешь? Сначала узнаем, кого занесло в горы в такую непогоду, а потом думать будем, пускать или нет. Пойми, я теперь за тебя отвечаю как за собственную ученицу, пока до ближайшего цеха не доведу.
Он осёкся. Голоса послышались совсем близко – или это ватная предгрозовая тишина сыграла дурную шутку, искажая впечатление. В тревожный говор вплетались и другие звуки: металлическое позвякивание, хруст веток под ногами, шорох осыпающихся камней, звериное фырканье, скрип… Алар прикинул на слух, что в приближающемся караване должно быть не меньше десяти человек, два или три вьючных животных и нечто вроде телеги. Ни следа киморта или эстры; однако морт откликалась на что-то, и даже Рейна чувствовала перемены.
– Сильнее чешется, – пожаловалась она шёпотом. – Как будто та пакость ближе стала.
– Да уж, на «пакость» это похоже больше, чем на грозу, – пробормотал Алар. – Рейна, встань подальше от входа, вон к той стене. И молчи, говорить буду я. Надеюсь, не придётся.
– Ой ли, – усомнилась Рейна. – Сюда ведь идут, верно, знают про землянку.
Сначала мужской гортанный голос прокричал что-то; наречие было Алару незнакомо, но он догадался, что каравану приказали сворачивать с тропы. Звуки стали громче, приблизились… А потом что-то хрустнуло вдруг, и поднялся испуганный гомон, и сквозь него эстра с трудом различил надрывный, протяжный стон, какой, бывает, вырывается сквозь зубы от сильной боли. Кто-то запричитал, а совсем рядом со спрятанным входом послышались шаги. Не обнаружив землянку на привычном месте, неизвестный принялся тыкать в склон палкой, цедя сквозь зубы ругательства. Алар понял, что спрятаться не вышло, и громко произнёс на лорги:
– Кто бы ты ни был, остановись и назови себя!
С той стороны произошла заминка. А потом тот же гортанный голос, что повелел свернуть с тропы, ответил:
– Сперва ты назови своё имя, род и поселение!
– У эстр нет ни имени, ни рода, ни дома, – спокойно ответил Алар, надеясь, что Рейна промолчит. – У нас есть только воля морт.
Он ожидал чего угодно – новых вопросов, подозрений, угроз, но не счастливого смеха и возгласа:
– Аю-Насмешник благословил нас встречей с тобой, эстра! Я, Тарри-Трещотка, за весь свой род прошу у тебя приюта. С нами раненая женщина.
Алар помедлил прежде, чем ответить.
– Со мной киморт-дитя, ещё ничему не обученное, – осторожно сказал он, надеясь, что этот Тарри поймёт правильно. В конце концов, почти каждый слышал в детстве сказки о детях-кимортах, которые от испуга или со злости могли натворить много злых чудес.
К счастью, Тарри понял.
– Клянусь, мы не тронем её! Прошу не за себя, за сестру свою, она вот-вот на Дальний Путь ступит. Впусти!
Алар зажмурился, касаясь кончиками пальцев звезды спутника. Колючие лозы зашевелились снова, освобождая проход. Облако морт рассеялось, и дрова в очаге занялись – сперва неохотно, но потом запылали так же ярко, как и перед появлением странников. Тарри – молодой, смуглый, черноволосый, в алой рубахе – заглянул в землянку, просиял счастливой улыбкой и побежал звать своих.
– Кто это? – успела полюбопытствовать Рейна, прячась за спиной у Алара. Страха в голосе девочки не было ни на гран – наоборот, ожидание чуда и приключений. – Почему они говорят так странно?
Эстра прислушался к шёпоту спутника.
– Это кьярчи, бродяги. Говорят, в незапамятные времена они пришли с юга, но так и не нашли себе места по вкусу в срединных землях, вот и продолжили странствовать. Живут семьями или таборами по две-три семьи. Талантливых людей среди них много, но честных мало.
Рейна нахмурилась:
– Они как хадары?
– Нет, – улыбнулся Алар. – Кьярчи редко убивают. Но они почитают Аю-Насмешника, бога колдовства, лжи и жестокой шутки. Правда, он ещё покровительствует художникам, певцам, сказителям и прочим искусникам, но и за красивый обман может наградить последователей удачей.
– А какого бога почитаешь ты? – спросила вдруг девочка и смутилась. За этим стояло что-то очень личное, но у Алара не было времени расспрашивать.
– Я следую воле морт, – ответил он без улыбки. – Как и ты. Поймёшь позже, а пока не думай об этом.
Тарри-Трещотка вернулся, и не один. Двое мужчин внесли в землянку носилки, на которых лежала бледная в прозелень девица – тоже черноволосая, с резкими скулами и горбинкой на носу. Следом вошли три женщины, одна из которых была уже высохшей и выцветшей от старости, а другая могла бы приходиться Тарри матерью. Снаружи кто-то стреноживал вьючных животных, кто-то разгружал телегу – ещё человека четыре, судя по репликам. Алар хмурился, понимая, что на всех в землянке места не хватит.
– Мужчины будут в телеге спать, у нас полог есть, – словно отвечая на его мысли, сказал Тарри. – Ну как, поможешь нам, эстра? У нас есть чем отплатить, не бойся, не обманем.
– А ну – цыц, вперёд старших не лезь! Воистину – Трещотка, язык твой не укротить, – прикрикнул на него один из мужчин – тот, у кого в бороде уже появились седые волоски. – Я Ромар. Со мной будешь говорить, эстра. Возьмёшься лечить нашу женщину?
Алар сел рядом с носилками, принюхиваясь. Пахло не только кровью и кислым потом, но и ещё чем-то резким, неприятным… На раненой явно были следы прикосновения испорченной, дурной морт. Рейна, тоже почуяв что-то, поёжилась.
– Как её зовут? Кто она вам по крови? – наконец решился он и начал задавать обычные вопросы. – Как, когда и кем она была ранена?
Ромар с облегчением выдохнул, понимая, что теперь эстра не откажется от лечения.
– Тайра Леворукая, дочь моей сестры, – произнёс он быстро. – Она родилась в одну ночь с Тарри.
– Достаточно. Значит, он ей самый близкий родич? – подытожил Алар. – Хорошо, пусть тогда остаётся в землянке, он-то мне и расскажет подробности. Остальным выйти, всем, кроме матери. Мне нужна вода, чистые тряпки… Лекарства у вас есть?
– Травы мы всегда с собой возим. Каких надо?
– Нет, я не о травах говорю, Ромар, – вздохнул Алар и откинул покрывало. Женщина на носилках застонала. – Нормальные лекарства, из аптеки. Обеззараживающие, сбивающие жар?
– Нету, откуда их взять, – ворчливо отозвался предводитель кьярчи.
– Плохо, – подытожил эстра. – Ступайте, Ромар. Придётся кипятить воду. Много воды…
Гроза громыхнула прямо над головой.
Отправив Рейну в дальний угол землянки, к матери Тайры, успокаивать бедную женщину, не мешаясь при этом ни у кого под ногами, Алар наконец приступил к осмотру. С внутренней стороны всё покрывало испятнали тёмно-красные отметины, но самое страшное заключалось не в этом. Нижняя часть туловища раненой была чудовищно раздута; пояс кьярчи успели разрезать, но сами брючины – нет, и теперь швы впивались в посиневшую кожу. Чуть выше колена кровь пропитывала ткань так сильно, что становилась похожа на запёкшуюся корочку на окороке.
Тарри, установив котелок с водой над очагом, плюхнулся рядом с эстрой на колени и затараторил:
– Мы вышли к перевалу, добрались до середины, остановились на ночлег, а там есть одно хорошее место, большая пещера, хоть и открытая всем ветрам, но зато от зверья отгородиться легко – развёл у входа костёр, и по сторонам можно не смотреть. И я в тот день шёл замыкающим, а Тайра первой, и она забежала вперёд, чтоб узнать, не занята ли пещера, и вдруг закричала. Ромар оставил повозку на нашу вайну, ну, на знахарку, старшую в роду, а сам с мужчинами побежал на крик. Тайра выбралась из пещеры и свалилась замертво, и нога у неё была рассечена, как острым клинком, но я клянусь благосклонностью Аю-Насмешника, что это сделал не человек! Я видел огромную змею из стекла, которая уползала из пещеры!
– Кто-то ещё её видел? – спросил Алар, формируя из морт тонкое лезвие и заводя его под ткань. Срезать брюки обычным кинжалом, не потревожив рану, было уже невозможно.
– Никто не видел, – замотал головой Тарри, сам такой же бледный, как и его сестра. – Только вайна говорит, что слышала свист, от которого спину аж защекотало.
– Приведёшь мне потом вайну, я с ней поговорю, – деловито распорядился Алар. – Куда! Потом, я сказал, потом.
Эстра повёл лезвием из морт, вскрывая одновременно обе брючины сверху донизу. Тайра глухо застонала, выгнулась, заскребла ногтями по носилкам – пришлось позвать её мать, чтоб держала за плечи.
Рана, не прикрытая тканью, отчего-то выглядела менее жутко. Наверно, потому что уже не была похожа даже на исковерканную человеческую плоть – синеватые мраморные разводы по натянутой туго, как на барабане, коже, жёлтая густая пена вдоль всего разреза, сеточка лопнувших капилляров в нижней части живота, там, где кончалась зона поражения… Если бы не кисловато-железистый запах нечистой крови, то это выглядело бы в точности как лопнувший от перезрелости фрукт.
Тарри начало мутить. Мать, постаревшая за минуту на десять лет, беззвучно разрыдалась, продолжая удерживать Тайру на месте. И только Рейна по-прежнему сидела у очага и была хоть и бледна, но спокойна.
Алар не почувствовал ничего.
«Я уже имел дело с подобными ранами, – понял он вдруг, чувствуя, как пульсирует звезда спутника, дрожа от нетерпения. – Точнее, не я. Он. Алаойш Та-ци».
Тарри прокалил нож, ополоснул его кипятком, отдал Алару и отполз подальше, чтобы не видеть.
– Закройте глаза, – негромко обратился эстра к матери Тайры. – Всё будет хорошо. Я обещаю.
То же лезвие из морт сперва вгрызлось в утоптанный пол, вырезая идеальной ровности полукруглую ямку, а затем прошлось вдоль только-только поджившей царапины на ладони. Из ранки тут же засочилась кровь – обильно, словно её кто-то выжимал из жил. Тонкие алые ниточки потянулись к неповреждённой руке, оплетая кожу плотной блестящей паутиной.
«Откликнись, спутник мой, Алаойш, не для меня – для неё».
Звезда вспыхнула ярко – и скатилась по руке в лужицу крови.
И Алар вспомнил.
Это было давно, больше семидесяти лет назад. Он тогда жил не в столице – далеко, далеко к югу, почти у границы с Землёй злых чудес. Тогда жителей города тоже стали находить чудовищно изувеченными, но страшнее было другое…
– Тарри, – хрипло произнёс Алар. Кисти рук были так густо омыты кровью, что казались затянутыми в узкие перчатки из багряного шёлка. – Беги наружу, скажи, чтоб развели костёр. Такой большой, какой смогут. Я вылечу твою сестру. Но хищник ещё вернётся. Этой ночью, за всеми нами.
– Хищник?
Тарри трясло.
– Да. Червь Шалпана. Так назвали эту тварь в честь киморта-первооткрывателя… Тот киморт умер, к слову. Ну, Тарри, иди же!
Когда молодой кьярчи выскочил под открытое небо, Алар перевёл дыхание – и позволил тени спутника закутать окровавленные руки.
Предстояло ещё очень много нудной и грязной работы.
– Подойди ближе, Рейна. Тебе полезно на это посмотреть, – услышал он свой голос, словно доносящийся со стороны.
Девочка прерывисто вздохнула и подползла на четвереньках, немного подвернув юбки. Глаза были чёрными из-за расширенных зрачков, но страха или отвращения она по-прежнему не показывала.
– А почему пена жёлтая?
– Кровь нечистая, гной идёт, – механически ответил Алар. Лоб у Рейны покрылся мелкими бисеринками пота.
«Значит, боится, но в руках себя держит. Повезло мне с ней».
Память, как в издёвку, подкинула образ: другая девочка, светлоглазая и рыжеватая, накладывает заплату из морт на место содранного клока кожи и сосредоточенно щурится. В груди кольнуло тупой иглой, и тень спутника стала вдруг убийственно тяжёлой.
«Нельзя вспоминать, – Алар облизнул губы, пытаясь справиться с дурнотой, но из-за вони в землянке стало только хуже. – Нельзя».
Но что-то настойчиво царапалось изнутри; уже не воспоминание, а нерассуждающая звериная тоска, тяга к дому, где «домом» было не место в пространстве и даже не отрезок времени, а… а…
«…человек?»
Тайра, ещё минуту назад выгибавшаяся дугой, обмякла и стала дышать реже и глуше. Алар, опомнившись, потянул на себя морт, сгущая её вокруг пальцев, и начал осторожно втирать в рану, едва-едва касаясь пылающей кожи.
«Сначала – выгнать отраву».
Яд в крови Тайры представлялся ему илистой взвесью в воде, небрежно зачерпнутой ковшом у самого дна. Проще всего было бы процедить жидкость через фильтр; и морт, повинуясь мысли, начала сгущаться, образуя две широкие пластины. Стремлением Алар изменил их, сделав непроницаемыми для яда – и для продуктов разложения.
«И отвод. Нужно обязательно создать отвод».
Это было странное ощущение: руки помнили навык, а разум туманила пелена неведения. Интуиция подсказывала, как правильно действовать, но эстра чувствовал себя учеником, таким же, как Рейна, только наставником его был спутник.
Отшлифованные стремлением пластины морт начали расходиться в противоположные стороны от раны, медленно, но верно выдавливая отраву из тела. Алар подумал, что, если бы Тайра была в сознании, то кричала бы от боли, и забытьё стало избавлением от страданий. Жёлтая пена, тёмные сгустки, омертвелые частицы тканей – всё это, смешавшись в отвратительную жижу, выступало на поверхности кожи, и оставалось только стереть грязь чистой тряпицей. Микроскопические проколы, нанесённые морт, затягивались мгновенно, стоило пластине продвинуться немного вперёд.
– Жуть какая, – пробормотала Рейна и, сглотнув, отползла подальше. Но взгляда так и не отвела.
Алар улыбнулся.
Достигнув затылка и кончиков пальцев, пластины развеялись туманными облачками.
– Рейна, брось грязные тряпки в огонь. Только руками не бери.
– А чем? – растерялась девочка. – Морт?
– Если сможешь. А нет – так возьми палку, вон сколько там хвороста.
Пока Рейна металась по землянке – то к куче дров, то к лежанке Тайры, то к костру, – Алар отдыхал. Под веками от напряжения уже плыли цветные пятна, но работа пока была сделана только наполовину.
Быстрая, жёсткая чистка принесла не только пользу, но и вред. Теперь, когда омертвевшие участки были удалены, открытая рана стала обширней; вместо кожи её покрывала тонкая плёнка морт. Собравшись с силами, Алар начал наращивать толщину, мысленно удерживая образ здоровой, неповреждённой ткани, когда вдруг послышался оклик: тебе не обязательно в точности знать, как ты это делаешь, но представь ясно, что именно хочешь получить. 
Это снова были воспоминания, тень прошлой жизни, не больше; но слова прозвучали так живо и реально, что Алара точно ледяной водой окатило – это был его голос, его собственные речи, но обращённые к кому-то другому. Вместе с силой спутника по каплям просачивались и образы, раскалывающие устойчивый мир на две изломанные части – до сброса и после.
Как ты следуешь воле морт, так и она повинуется твоей воле. Ты понимаешь это? 
Да, учитель. 
Тяжесть спутника стала невыносимой; прежде чем в глазах померкло, Алар успел прошептать:
– Я тебя отпускаю. Спасибо, Алаойш.
Забытьё было неполным. Он чувствовал жар, идущий от костра, холод воды, которой Рейна пыталась привести его в сознание, слышал отрывистую скороговорку Тарри и женские причитания. Но тело словно превратилось в куклу, вырезанную из дерева. Царапина на ладони продолжала кровоточить, пока кто-то не промыл и не перевязал её. Алару до тошноты хотелось поддаться слабости и уснуть, но воспоминание об опасности снова и снова возвращало его к полубодрствованию.
– …червь Шалпана. Они разожгли костёр, Рейна?
Расслышав невнятный шёпот, девчонка взвизгнула – и вдруг кинулась Алару на грудь, по-детски тычась носом в шею и всхлипывая.
– Не умирай, пожалуйста, не надо, – различил он с трудом. – Ты ведь не помрёшь, нет?
– Пока – нет, – хрипло ответил Алар и тронул девочку за плечо. – Ну, вставай, умница, нельзя сейчас время терять. Всё хорошо, правда, я просто взял от спутника не по чину. То, что нельзя брать. Вот воды глотну, и…
Договорить Алар не успел. Тарри, который до того подпирал стену, восхищённо таращась на эстру, вдруг заполошно подорвался с места, схватил ковшик с водой, ринулся вперёд – да зацепился за торчащую из груды хвороста ветку и рухнул как подкошенный, заодно окатив и Алара, и Рейну. Девчонка от неожиданности ойкнула.
– Да-а, – протянул Алар, разбирая пальцами, как расчёской, намокшие волосы, и чихнул. – Ну, зато взбодрился. Что там с костром?
Тарри виновато глянул исподлобья и поднялся, вертя ковшик в руках.
– А не горит ничего. Дождь пошёл. Наши в повозку забрались, под полог. С двух сторон, у входов, жаровни разложили и сидят.
Наверное, лицо в этот момент у Алара стало страшное, потому что Рейна быстро вскочила на ноги и вытянулась, как страж-новичок перед командиром на первом обходе.
– Плохо, да? – тихо спросила она.
– Пока не знаю, – качнул головой эстра. – Жаровни… Может и помочь. А ты из землянки чтоб ни ногой, поняла? Даже если снаружи будут кричать так, словно заживо кого-то жрут.
– Даже если тебя жрут?
– А я кричать не буду, – усмехнулся Алар и повёл рукой, на пробу собирая морт. После каждого воззвания к спутнику зачерпнуть получалось ещё чуть-чуть побольше, и сейчас доступного объёма должно было хватить не только на поджигание сухого мха. – Тарри!
– Я! – подскочил кьярчи.
– Следи за Рейной. И не давай костру погаснуть, – коротко приказал эстра и оглянулся на лежанку. Тайра была укрыта меховым одеялом до самого подбородка; она всё ещё не очнулась, но лицо её разгладилось и порозовело, а потому смотреть, как зажила рана, Алар не стал. – Что до твоей сестры, то жить она будет и уже к утру встанет на ноги. Но не обещаю, что у неё не останется шрама, долечить толком я не успел. Тайра может вскоре проснуться – держи наготове воду, дашь сестре напиться, но следи, чтобы она мелкими глотками пила, не захлёбывалась.
– Всё сделаю, – пообещал Тарри и поманил Рейну к себе. Она, пусть и нехотя, отступила от эстры. – А, это… Огонь-то зачем поддерживать? Твой червь его боится?
Алар помедлил. Объяснения грозили затянуться надолго, а делать что-то с тварью надо было прямо сейчас, но…
«…но как я устал уже, знал бы кто…»
– Червь Шалпана – порождение морт, – уступил он наконец желанию хоть немного потянуть время и набраться сил. – Существо это обитает в подземных озёрах, на огромной глубине. Внешне оно больше напоминает змею со слегка расплющенным хвостом – такая форма тела помогает ему передвигаться в воде. Шкура его очень прочна, а кромка хвоста острее бритвы, и вдоль неё спрятаны под чешуйками ядовитые железы. Способность передвигаться по суше червю Шалпана даёт морт, – Алар запнулся, размышляя, как бы укоротить пространное объяснение, почерпнутое из памяти спутника. – В общем, размножаются черви Шалпана только на суше, делением пополам, а морт они получают из живых существ. А чем разумнее существо, тем больше вокруг него морт, – совсем тихо сказал он. Рейна и Тарри слушали, затаив дыхание, и, кажется, боялись даже пошевелиться. – Там, глубоко в подземных озёрах, черви Шалпана веками добирают нужное её количество. Но если такая тварь попадает на поверхность и не погибает в первые же часы, а получает нужное питание, то горя приносит много. Очень давно в городе Хашту, что далеко-далеко к югу, черви Шалпана уничтожили около шести сотен человек, в том числе и двух кимортов. Киморт же по имени Алаойш Та-ци вместе с учёным-странником спасся; всего он тогда отловил три десятка червей. Он же и выяснил их слабое место.
– Огонь? – сипло спросила Рейна, и языки пламени, подпитываемые морт, взметнулись к самому потолку.
– Огонь, – подтвердил Алар. – У червей Шалпана нет глаз, и «видят» они всем телом, ориентируясь на тепло. Но под землёй огня нет, и поэтому здесь, наверху, он их и пугает, и слепит. Поэтому следите, чтоб костёр не погас – и не давайте себя съесть, – мрачно пошутил он. – Иначе вскоре вместо одного червя мы получим двух.
Алар запалил от костра одну палку потолще и окружил её разреженным облаком морт – от влаги и ветров. Рейна наблюдала за его действиями молча и лишь тогда, когда он ступил через порог, под мелкий пока ещё дождь, окликнула осипшим голосом:
– Эстра, постой. Ты сказал, что эти самые черви ищут морт. Ну, что чем гуще, тем лучше… Значит, ты для них – лучшая еда?
– Деликатес, – усмехнулся Алар, чувствуя, как его начинает колотить озноб. – И именно поэтому я смогу увести червя подальше отсюда.
«Надеюсь, что смогу», – шепнул здравый смысл.
– Куда увести? Эй, погоди! – рванулась Рейна к выходу, но Тарри ловко сгрёб её в охапку, приговаривая:
– А сама-то куда, сама-то? С червём решила одна управиться? А сумеешь? А эстру-то своего не погубишь? – тараторил он, не давая девочке опомниться. – Ему ж кроме себя тогда и тебя защищать придётся, не? А сестру мою ты без защиты бросишь? Какой ты тогда киморт?
– У тебя спросить забыла, что мне делать, – буркнула Рейна, но всё же вырываться прекратила. Только бросила на Алара долгий, тревожный взгляд: – Возвращайся, хорошо?
Отвечать эстра не стал – махнул рукой и поспешил отойти подальше от землянки, на ходу плотнее укутывая факел морт. Дождь мало-помалу усиливался; рубашка напитывалась водой и липла к телу. За шелестом капель, скатывающихся с жёстких листьев, разбивающихся о камни, барабанящих по туго натянутому пологу, не различить было ни прощальных слов Рейны, ни увещевающего бормотания Тарри, ни уж тем более почти бесшумного скольжения червя над землёй. Алар, оскальзываясь на мокрой траве, добежал до повозки кьярчи, убедился, что все пока целы, велел женщинам перебраться в землянку, а мужчинам – развести огонь в жаровнях поярче и обнажить оружие.
Неприятное тянущее ощущение нарастало; червь Шалпана кружил неподалёку, но к кострам приближаться боялся.
«Это ненадолго, – лихорадочно размышлял Алар. – Он уже попробовал крови, пометил добычу… И скоро голод пересилит инстинкты».
Небо расколол трезубец молнии – кажется, прямо над головой, – и тут же прогрохотал гром. Алар зажмурился, ослеплённый и оглушённый на мгновение, и эта временная беспомощность человеческих чувств обострила чувства эстры. Потоки морт засияли во всём многоцветии – так, как их видят и ощущают трёхсотлетние киморты на пике могущества, – и среди видимой беспорядочности потоков оголился, как валун во время отлива, сгусток хищной силы.
«Червь, – пронеслось у Алара в голове. – И он… испуган?»
План действий выстроился в одну секунду – грубый и не слишком надёжный, но зато простой и не требующий больших затрат морт даже для эстры.
Поудобнее перехватив еле тлеющий факел, Алар начал пробираться к тропе. Дождь лепил сплошным потоком, раскисшая глина расползалась под ногами, но впереди уже маячили каменные столпы, отмечающие развилку.
«Ещё немного… Нужно только правильно рассчитать силу».
Гибкие ветви кустарника справа от тропы вдруг разошлись, и Алар сдёрнул с факела полог морт, вслепую отмахиваясь от твари. Вспыхнуло рыжеватое пламя, зашипели от влаги угли, а хлёсткие лозы словно срезало невидимой бритвой. В мельтешении струй дождя сверкнуло на мгновение серебристо-прозрачное вытянутое тело. Алар притушил факел, чтобы самому не слепнуть, и со всех ног кинулся к каменным столбам. Червь почти тут же заскользил следом, держась немного в стороне, но теперь его передвижения можно было заметить по колышущимся ветвям и раздающейся в стороны траве.
«Ещё немного».
Алар зачерпнул столько морт, сколько сумел, и швырнул в небо – гибкой сетью, невидимой паутиной, торопливо меняя её свойства. Тонкие щупальца взметнулись к облакам, где грохотали электрические разряды, частые ячеи сети растянулись полукругом над самой землёй, теряясь в буйстве стихии. Окончательно погасший факел Алар завёл за спину – и застыл, выжидая.
– Ну же, – прошептал он хрипло. Дождь заливал лицо, и мокрые пряди волос липли к скулам. – Ну же, я здесь, никуда не бегу.
Червь сперва замедлил передвижение, а затем и вовсе остановился. Алар до рези в глазах вглядывался в заросли, чтобы вовремя отреагировать на бросок, но тварь словно испытывала человеческое терпение на прочность. Щупальца морт колыхались уже под самыми облаками, готовые к последнему преображению, застывшая в нестабильном состоянии между энергией и материей сеть трепетала… Выругавшись, эстра отшвырнул обгорелую палку в темноту, чтоб не мешалась – и тут червь атаковал.
Гибкие колючие ветви кустарника резко свернулись вокруг гибкого тела – взметнулись вырванные с корнем и разрезанные кромкой хвоста лозы. Мгновенно кокон преобразованной морт плотно облепил червя, а щупальца под облаками изменили проводимость.
– Ну же! – заорал Алар в голос, обращаясь то ли к грозовому небу, то ли к самой воле морт.
Напряжение росло – секунду, две, три… И в тот же миг, когда червь порвал древесные путы, с облаков скатилась-стекла грандиозная вспышка. Алар не успел зажмуриться и едва не ослеп, а когда проморгался и сумел заново разжечь факел, то разглядел у тропы что-то похожее на обгорелое бревно длиной в два или три человеческих роста и толщиной в локоть.
– Получилось, – выдохнул Алар и пошатнулся. Тропа под ногами раскачивалась, как гамак в каюте дирижабля: попробуй-ка сделать шаг и не свалиться. – Всё-таки получилось!
Как он добрался до землянки, что рассказал Рейне и Тарри, когда закончился дождь – ничего из этого Алар не запомнил. Сперва обращение к спутнику, переплетённое с запретными воспоминаниями, а затем филигранные преобразования морт выжали его досуха. И в переносном смысле, и в прямом – выныривая из беспокойного сна, Алар мучился от жажды и от озноба. Иногда сквозь забытьё мерещился образ Рейны с ковшом воды, но чаще – высокой девушки с рыжеватыми волосами и светлыми, как зимнее небо, глазами. Потом стало тепло, и лихорадочные видения сменились тишиной и темнотой.
Когда он наконец очнулся, уже вечерело. Колючие лозы над входом были заботливо раздвинуты в стороны и подвязаны травой. Потрескивали дрова в очаге, булькала вода, и разливался в воздухе чудесный аромат запечённого мяса и густой похлёбки с диким лутом.
– Надеюсь, вы не червя на обед пустили, – невольно улыбнулся Алар и попытался сесть. Всё тело до сих пор ломило, но слабость уже прошла.
Почти сразу же на плечи ему легли жёсткие горячие ладони.
– Лежи-лежи, эстра, рано ещё вставать! – Низкий, хрипловатый женский голос был ему незнаком. – А если надо тебе что, так скажи, я поднесу. Что захочешь, то и поднесу, ей-ей!
– Благодарю покорно, но приносить мне ничего не надо, – отказался Алар и посмотрел на заботливую сиделку, сразу узнав её. – Тайра, верно?
– Верно, эстра, – подтвердила она и, отстранившись, отвесила глубокий поклон. – Спасибо тебе.
Теперь, когда болезнь отступила, молодая женщина преобразилась. Исчезла землистая бледность, вернулись краски жизни – расцвёл на скулах румянец, губы порозовели, тёмно-зелёные глаза стали глубокими, как омуты. И лицом, и манерами Тайра напоминала своего брата, но казалась жёстче и взрослее.
– Ты – старшая сестра? – полюбопытствовал Алар, и она кивнула:
– Да. Все спрашивают, глядя на Тарри. Да только не в годах дело – меня вайна в ученицы взяла ещё с малолетства.
– Стало быть, ты лекарскому делу обучена?
– И всякому другому, – приложила руку к груди Тайра, словно принося клятву. – И уж точно определить могу, ступил человек на Дальний Путь или нет. Я там, почитай, одной ногой уже была. И если б не ты – до утра не дожила бы. Злой яд у этой подземной твари.
– Бывает и позлее, – усмехнулся Алар и окончательно откинул одеяло, с лёгким удивлением обнаружив новую одежду. – А за это мне кого благодарить надо?
– Трещотку, – улыбнулась Тайра в ответ. – Ты с ним фигурой похож, разве что он ростом поменьше будет. Ай, ты куда собрался, эстра? Не помочь тебе? Рейну не кликнуть? Али ещё кого?
– Нет, – покачнул он головой и, подумав, добавил: – Можешь звать меня Аларом, если хочешь.
Она рассмеялась:
– Смотри-ка, а сперва нашим сказал, что у эстр ни имени, ни дома нет!
– Обычно и нет, – без улыбки ответил Алар. – Но это имя мне подарили, а от подарков не отказываются… и перед чужаками ими не разбрасываются.
– Вот как, – задумчиво протянула Тайра и принялась неторопливо прибирать постель. – Ты тут, покуда спал, звал во сне кого-то. И имя-то тоже ненашенское. Алаёш какой-то…
– Алаойш, – поправил её Алар. – Так звали моего спутника когда-то.
– А кто такой «Фогарта»? Тоже имя? Или прозвание для твари какой-нибудь, вроде червя шалпанского?
В глазах на мгновение помутилось.
– Не знаю. И не спрашивай, Тайра. Какая разница, кто что в лихорадке бормочет. Я пойду, по округе прогуляюсь.
– Ступай, но кричи, если понадоблюсь, – согласилась она и подсела к очагу, чтоб размешать похлёбку. И, когда Алар уже переступил порог землянки, прошептала еле слышно: – Да не бормотал, звал. Есть разница-то.
Кьярчи разбили лагерь неподалёку, на широкой площадке ниже по склону. Алар заглянул поздороваться, убедился, что больше никаких червей и близко не появлялось, отказался от навязчивой опеки Рейны и спустился ниже, к ручью в роще. Воды было от силы по колено, но дно устилала мелкая галька, так что вымыться получилось без труда. Царапина на ладони почти зажила, но после сражения с червём на теле появилось несколько желтоватых синяков. Они совсем не болели, но это-то и показалось подозрительным. Алар ощупал синяки, взглянул на ногти на руках – и вздохнул.
«Интересно… Значит, прошло не меньше четырёх дней. Долго же я проспал».
Воздух в горах был не настолько тёплым, чтоб спокойно разгуливать по берегу ручья голышом, да ещё после купания в ледяной воде, но сил теперь вполне хватало на то, чтобы высушиться и согреться. Звезда спутника одобрительно трепетала над плечом, и Алар испытывал огромное чувство удовлетворения уже оттого, что мог совершать хотя бы самые простые манипуляции с морт самостоятельно. Возвращаться к кьярчи ему пока не хотелось. Кое-как одевшись, в рубашке с распущенной у горла шнуровкой, он забрался на камень у ручья, нагретый солнцем. Морт, словно живая, ластилась к рукам. Из чистого любопытства Алар попробовал преобразовать её в такую же ловчую сеть, которой намедни опутал червя, и очень удивился, когда едва не поймал кое-кого ещё.
– И сколько уже ты меня сторожишь, Тайра?
Кусты досадливо выругались и зашевелились. Алар фыркнул и, затянув шнуровку на рубашке, приготовился встречать гостью. К счастью, ждать пришлось недолго – Тайра почти сразу выбралась на берег, на ходу отряхивая штаны от мелких веточек и прочего сора. Она улыбалась и отнюдь не выглядела смущённой.
– Давно следишь? – Алар посторонился, уступая ей нагретое местечко на камне.
– Да с самого начала, почитай, – созналась она, присаживаясь рядом.
– Всё разглядела?
– После того как пять дней тебя поила, обтирала, раздевала-одевала да в одеяло кутала? Ай, не всё! Ступай, поплавай ещё, – рассмеялась Тайра. – А тебе лишь бы позубоскалить. Ишь, сидит, на солнышке греется, как змей… Уже решил, чем плату брать станешь?
Алар искоса глянул на Тайру. На свету волосы у неё отливали красным деревом, расцелованная северным солнцем кожа – мёдом; а глаза, несмотря на шутки, были серьёзней некуда.
– Решил. Только скажу потом. Сперва нужно прогуляться к той пещере, где тебя ранил червь. Я должен убедиться, что он был один и что за ним не проскользнуло на поверхность земли ещё какой-нибудь пакости.
– Добро, – согласилась Тайра, не медля ни секунды, а потом вдруг наклонилась к эстре так близко, что дыхание обожгло шею: – Я любое твоё решение приму, Алар. Но и ты тогда прими мою благодарность.
Сказала – и, передвинувшись, отвернулась от него, усаживаясь спиной к спине. Ручей плавно огибал серый валун и дробился на порогах; сверкали брызги, оседая на мшистых берегах; сновали в воде у дна мелкие рыбёшки, похожие на серебряные листья; сочилось через кружево высоких крон медовое солнце, ложилось неощутимо на плечи и грело куда меньше человеческого тепла Тайры. Ветер покачивал ветками, и шорох смешивался со звоном прихотливого потока, короткими вскриками птиц и высокими гортанными голосами кьярчи. И запахи… Пряный – почвы, свежий – воды и листьев, скребущий горло – запах мокрого камня, уютный – неношеной одежды, сладковатый – мелких, собранных в пышные белые гроздья цветов разлапистого кустарника. Алар впитывал ощущения, как белый морской песок впитывает волну, и ему казалось, что в него всё это просто не помещается.
«Неужели со временем люди привыкают к чудесам мира? И я тоже привыкну?»
Тайра горбила спину, вздыхала, терзала ногтями бледно-зелёный травяной стебелёк – она скучала и мёрзла, и до прелести спокойного дня в диких горах ей не было никакого дела.
«Да. Привыкну».
– Пойдём в лагерь, – шепнула Тайра, не оборачиваясь. – Чуешь, какими ароматами веет? Это наши пир готовят, раз уж ты проснулся наконец. Праздновать спасение будем.
– Твоё?
– Общее. Ты червя убил – почитай, всех спас, – уверенно сказала она. – А Аю-Насмешник не любит, когда люди от счастья отмахиваются, а горе чествуют. Ну, а когда ему что-то не по нраву приходится, он и удачу может отобрать.
– А для вашего племени удача – самое главное, – усмехнулся Алар. – Что ж, тогда пойдём, не будем время тянуть.
В лагере кьярчи встретили эстру как своего. Ему быстро нашли дело – мыть пряные клубни чудного растения с синими листьями, которое называли отчего-то «сытной травой». Рейна тоже не осталась в стороне, ей поручили следить за костром. За несколько дней в таборе девочка успела обрасти друзьями – и подарками. Длинные бусы из цветных семян и полированных костяшек, плетённые из грубых ниток браслеты, булавки в воротнике, отвращающие неудачу… То одна, то другая женщина из тех, кто был занят готовкой, останавливалась рядом, чтоб шепнуть ей что-нибудь, подмигнуть или просто мимоходом провести по волосам. Рейна и радовалась знакам внимания, и немного стеснялась их и поэтому, как только Алар вернулся, тут же подсела к нему. Сперва молчала, сопела, ковыряя палочкой землю, а потом сказала:
– Хорошо, что ты живой. Я боялась, что уж не проснёшься.
– Проснулся, как видишь, – улыбнулся он. Клубни отмывались нелегко, песчинки и частички почвы застревали в глазках и глубоких трещинах так, что их неудобно было вычищать даже ножом. Приходилось делать петельки из морт, но Алару это, пожалуй, нравилось. – Вот тебе ещё урок на будущее, кстати. Рассчитывай свои силы, иначе будешь, как я, потом по нескольку дней отлёживаться.
Рейна сдержанно кивнула. Было видно, что ей очень хотелось вывалить на наставника кучу жалоб и чаяний, рассказать о своих страхах, обо всём том, что пришлось пережить за эти дни, однако она сдерживалась. Точно страшилась, что искренностью спугнёт его.
– А киморт может себя случайно убить? Если силы не рассчитает?
– Может, – неохотно подтвердил Алар. Звезда спутника печально зазвенела – видимо, у Алаойша Та-ци был печальный опыт. В памяти замелькали обрывки разговоров и сказочно-неправдоподобные видения, кончики пальцев запульсировали, но на сей раз даже кровь не выступила, и Алар понял, что это были не его личные воспоминания, а нечто из разряда общих знаний. Как тогда, с орехами дерева нум. – При разных обстоятельствах. Во-первых, если будешь использовать морт слишком долго без передышки… Знаешь притчу об алчном гонце со счастливой вестью? Она как раз родом из Лоргинариума.
Рейна мотнула головой.
– Я знаю! – неожиданно вклинился Тарри-Трещотка и, увидев благосклонную улыбку Алара, подсел ближе, обойдя костёр посолонь. – Вы не серчайте, что я подслушивал. У нас говорят: не вини уши за чуткость, вини язык за шутку. Так вот, к притче, – он загадочно понизил голос. – Жил-был некий лорга, очень могущественный и жестокий. И не меньше, чем зверствами, славился он своей щедростью. Поговаривали, что гонцу, который первым доставлял ему счастливую весть, лорга насыпал столько золота в заплечный мешок, сколько счастливчик мог унести. И вот посватался этот лорга к строптивой красавице. Он её и подарками засыпал, и казнями грозился – и всё ни в какую. Наконец отступился от неё лорга – и уехал в свой замок. А красавица посидела денёк в одиночестве – да и поняла, что по лорге скучает, успела, значит, в него влюбиться. Ну, и давай строчить ему письмо – мол, согласная я, приезжай да забирай свою награду. Написала уже поздней ночью да и отложила письмецо. А о том прознал один из рабов-южан. И подумал: «Дай-ка я украду письмо и доставлю его лорге первым. Авось он меня наградит, не свободой – так золотом, и я сам у хозяйки и выкуплюсь». Сказано – сделано. Пробрался хитрый юноша в спальню, схватил письмо – и сиганул в окно. Проснулась красавица, да поздно было… А юноша сам напугался того, что сделал, и ну бежать, ну бежать, словно его собаками травят. Так, подгоняемый собственной жадностью да страхом, добежал он до замка лорги – и упал перед дверьми замертво. Насмерть, значит, забегался. Лорга, кстати, обычаю своему верен остался. Возложили на костёр того хитрого раба с целой сумой золота – вот что люди говорят.
Рейна слушала внимательно, даже про костёр забыла, а в конце фыркнула:
– Ну и дурак тот юноша. Мёртвому ни золото, ни почёт, ни свобода не нужны. Толку-то было бежать? Лучше бы он пошёл утром к хозяйке и сам себя в гонцы предложил.
– Почаще напоминай себе об этом и никогда не обращайся к морт, если ты слишком испугана или распалена азартом, – посоветовал Алар. – Ты, наверно, думаешь, что я без всякого плана пошёл против червя? А вот и нет. План у меня изначально был, дурной, правда, но всё лучше, чем сидеть, трястись и ждать нападения. Да и я – эстра, я уже не для себя живу. А ты – киморт. Ты должна развиваться, учиться, расти.
– Я вырасту, – серьёзно пообещала Рейна и потупилась. Щёки у неё заалели. – Ты ещё увидишь как. А от чего ещё киморт может умереть? Я про морт, и так ясно, что если киморта в костёр сунуть, то он как простой человек сгорит.
Алар рассмеялся:
– Сгорит, только если сам захочет. Пламя от себя отвести – тут много морт не надо. Вторая большая опасность – зачерпнуть слишком много морт. В отличие от истощения, ты такое состояние даже и не прочувствуешь толком. По ощущениям оно похоже на опьянение. Ни боли, ни дурноты – только помутнение сознания, у некоторых, правда, бывает бред и видения, но это редкость. Кто-то сможет из такого состояния выкарабкаться, а кто-то увязнет и за несколько дней сгорит, как свечка. Третья большая опасность… Пожалуй, неумение правильно сформировать стремление. Например, ты хочешь убрать с дороги завал, но стремление до конца оформить ленишься – и камни в итоге летят в разные стороны.
– И стукает меня по макушке какой-нибудь булыжник, – грустно кивнула Рейна. – Значит, буду осторожничать.
Тем временем Ромар объявил, что мясо готово. Тут же в лагере началась суета. Кто-то разливал Тайрину похлёбку по мискам, кто-то доставал лепёшки из холщового мешка, кто-то расстилал на траве отрез плотной ткани… И за несколько минут кьярчи закончили обустраиваться. Алару с Рейной только и осталось, что занять почётное место – напротив Ромара, по правую руку от старухи вайны. Тарри-Трещотка, виновато улыбнувшись, уселся на другой стороне, посерединке, среди женщин табора, а Тайра – по левую руку от вайны. Алар коснулся плеча Рейны и молча указал ей на девушку глазами.
– А-а, – почти беззвучно протянула понятливая девчонка. – Значит, она птица важная. Ну, я уже догадалась.
– Молодец, – похвалил Алар и тут же состроил серьёзное лицо – Ромар поднялся и начал говорить благодарственную речь.
Тайра отвернулась и зевнула напоказ.
Алар выслушал похвалу, не особенно вникая в смысл фраз – так или иначе всё сводилось к тому, что Аю своей милостью послал навстречу табору эстру, дабы тот исцелил от ран ученицу вайны и победил чудище. И лишь когда Ромар умолк, сказал негромко:
– Насчёт победы я бы пока подождал радоваться. Сначала надо вернуться к той пещере и убедиться, что червь был только один – и что вместе с ним из-под земли не вылезло ещё никаких тварей. Впрочем, это всё завтра, – повысил он голос, чтобы заглушить тревожные шепотки. – А сейчас – радуйтесь, гуляйте, ешьте, пейте, жгите костры! И пусть Аю-Насмешник радуется вместе с вами.
Эти слова точно воздвигли стену между Аларом и кьярчи. Мужчины больше не звали его сыграть в кости или раскурить крепкий степной табак. Женщины, хоть и улыбались, и передавали по первой просьбе плошку с крупной солью для «сытной травы» или подогретые над костром лепёшки, уже не пытались украдкой коснуться его руки. Исключением были Тайра и Тарри. Брат, оправдывая своё прозвание, трещал без умолку, на радость Рейне выдавая одну невероятную историю за другой. Тайра же спокойно сидела, по-мужски поджав под себя одну ногу, пила крепкую травяную настойку, не пьянея, и глядела на эстру тёмными глазами.
Под ночлег Алар снова занял землянку, для себя и для Рейны. А утром, за трапезой, назвал цену спасения Тайры:
– Мне нужно животное, чтобы нести поклажу. И проводник, который указал бы путь через горы, к крупному городу. Проводник, конечно, на время. И то, и другое я возьму, когда проверю место первого нападения червя.
Ромар выслушал условия молча. Но сквозь показное бесстрастие проступало, как масляные пятна сквозь бумагу, неприятное выражение недовольства. Алар исподтишка вглядывался в черты кьярчи – ровный овал лица, высокие скулы, крупный нос, смуглая кожа, на которой не виден ни румянец от гнева, ни бледность от страха…
«Слишком мелкое чувство для старшего в таборе», – догадался он запоздало.
Ромар выглядел как лавочник, обнаруживший в ворохе шерстяной ткани червя-нитееда.
– Подумать надо, – произнёс наконец он, кося взглядом на вайну. Старуха, не обращая никакого внимания на разговор, перебирала мелкую чёрную крупу на расстеленном платке, бормоча себе что-то под нос. – Ездовых гурнов у нас три, да все с дичками скрещены. Идти-то они могут долго, в еде неприхотливы, да вот груза несут мало. Верно? – обернулся он к своим людям. Мать Тайры, стоявшая во главе кучки женщин, истово закивала, мужчины ответили гулким ропотом. – Да и проводник… Подумать надо. Может, ты сперва ту пещеру проверишь? – предложил вдруг Ромар, кажется, неожиданно сам для себя. И улыбнулся: – Ну, да, точно. Мы тебе расскажем, как до неё добраться, то ведь близёхонько, часа три идти всего. Да и пещера приметная, её не пропустишь. Ну как, эстра?
Алар вгляделся ему в глаза. Зрачки у Ромара сузились, хоть тот и стоял к солнцу спиной; пальцами он касался то крупной серьги в ухе, то шеи над высоким воротом рубахи. Другую руку Ромар держал в кармане.
«Значит, проводника не будет. Гурна для поклажи, скорее всего, тоже, если я не настою на своём».
– Хорошо, – сказал Алар, не отводя взгляда от старшего. – Тогда расскажите мне, как найти ту пещеру, и соберите еды в дорогу. Надеюсь, я успею обернуться одним днём и к вечеру возвращусь сюда.
– Добро, – выдохнул Ромар и улыбнулся, а затем обернулся к матери Тайры и крикнул что-то на своём наречии. Женщина сразу метнулась к поклаже, подобрав юбки, и начала отбирать провизию.
Алар сложил котомку, помог собраться Рейне и, взяв девочку за руку, направился в сторону перевала. Еды кьярчи не пожалели – даже мешочек дорогой крупной соли сунули с собой. Сумка потяжелела так сильно, что стала оттягивать плечи, и эстре пришлось облегчать её с помощью морт – и заодно учить несложному фокусу Рейну.
Первый час девочка шла, не задавая вопросов, и пыталась освоить урок. Но потом, когда простое манипулирование морт стало у неё получаться с первого раза, всё же спросила:
– Они ведь не собираются платить, да?
Алар пожал плечами:
– Кто знает. Но, скорее всего, когда мы вернёмся на место ночёвки, они уже уйдут далеко вперёд. Вы, северяне, относитесь к морт и эстрам так же, как и ишмиратцы, и дети пустыни. Но кьярчи другие. Они почитают Аю, а он уважает хитрость и шутку – и за обман не карает. Так что Ромар поступил со мной – с чужаком – в соответствии со своими верованиями. Я мог бы настоять, но не уверен, что в итоге получил бы желаемое.
– Но они должны тебе плату, – упрямо проговорила девочка, глядя на Алара снизу вверх. Взгляд этот был сердитым и снисходительным, как у взрослой. – Ты же спас их женщину.
– Я бы и без просьб её спас, – неохотно признался Алар. – И червя бы тоже без просьб уничтожил. А разве ты бы иначе поступила?
Рейна мотнула головой и вздохнула.
– Всё равно нечестно.
– Не думай об этом, – улыбнулся Алар. – Я ведь тоже схитрил. Попросил сразу много, напугал. А когда дал им возможность сбежать без платы, они одной провизией откупились от нас так щедро, что хватит теперь, пожалуй, чуть ли не до самого города. И соли отсыпали целый мешочек, а это, между прочим, морская соль, дорогая.
– Получается, и ты их обманул, – развеселилась Рейна и запрокинула голову, щурясь на солнце – точно таким жестом, как Алар, явно подражая наставнику.
– Почему бы не обмануть обманщика первым? – хмыкнул он. – Кстати, не хочешь остановиться и передохнуть? Мне что-то пить хочется. Может, воды поищем? Ромар говорил, должен быть здесь один родник неподалёку.
Хоть в одном старший в таборе не слукавил – родник нашёлся там, где было обещано. Всё ещё чувствуя слабость после сражения, Алар с удовольствием посидел в теньке, потягивая холодную водичку. Рейна пока тренировалась разжигать костёр с помощью морт из сырых прутиков. Алар поправлял её, когда видел опасные ошибки, но по большей части просто наблюдал.
Топот копыт оказался неожиданностью и для него, и для девочки.
Сначала звук был далёким и глухим. Затем он приблизился, и можно было уже различить темп – слишком медленный для верхового, слишком скорый для упряжного.
– Табор нагоняет? – с сомнением протянула Рейна и, встав на цыпочки и приложив руку козырьком к глазам, уставилась на тропу.
Алар спрятал усмешку в ладонь, уже догадываясь, что увидит через несколько минут – и не ошибся.
Из-за поворота торопливым шагом выбежал молодой длинноухий гурн с пышной кисточкой на хвосте, нагруженный двумя сумками, а рядом с ним трусила, не высказывая ни малейших признаков усталости, Тайра, направляя животное лёгкими шлепками гибкой ветки. Глаза у Рейны расширились от изумления. Добравшись до родника в тени дерева нум, Тайра остановила гурна, села на бревно рядом с эстрой, отобрала плошку с водой и допила залпом всё, что оставалось.
И только потом сказала, ухмыляясь:
– Что, не ждали? Чему-то ты удивляешься, Алар? Ты же хотел гурна для поклажи и проводника. Что ж, получай, да не жалуйся.
– Жаловаться? И в мыслях не было. – Алар склонил голову набок. – Твои сотоварищи не будут нас преследовать?
– Причины нет, ежели только они сами свои же законы не нарушат, – сказала как отрезала Тайра.
– И как же они тебя отпустили?
– Потом расскажу, на ночлеге, – пообещала она весело. – Ай, что сидим, кого дожидаемся? – вскочила она с бревна и засуетилась, хлопая себя по бокам. – Под лежачий камень вода не течёт! У ленивого пастуха овцы тощие, а волки сытые! Солнышко, вон, на закат смотрит, а до пещеры той ещё идти и идти!
– Почему на закат смотрит, если только полдень? – хихикнула Рейна, с опаской косясь на длинные уши гурна, трепещущие, как листья на ветру.
– Вот! Полдень – полдня позади, – важно провозгласила Тайра, воздев палец к небу. – Ну-ка, собирайся.
«Значит, преследовать всё же будут. По крайней мере, попытаются, – догадался Алар. – И женщину никто не отпускал. Ученица вайны… Она хорошо знает законы своего племени и может использовать их себе на благо. С другой стороны, её уход сильно ударит по табору».
Трудная дорога располагала к размышлениям. Даже после того, как поклажу переложили на гурна, Алар уставал слишком быстро, а дыхание у него сбивалось – не поговоришь. Даже Рейна, хоть и держалась лучше, но тоже вскоре оставила расспросы до лучшего времени. Одна Тайра шла легко и уверенно, словно горы были её родным домом, где она знала каждый камешек, каждый поворот.
«Действительно, хороший проводник, – думал Алар, едва справляясь с заданным темпом. Звезда спутника недовольно дрожала над плечом, напоминая о том, что хорошо бы ещё несколько дней было отдохнуть, а уже потом выдвигаться. – Не удивлюсь, если окажется, что именно она водила табор через горы, когда вайна постарела. Значит, Тайра пользовалась уважением… Так что же её заставило сбежать, воспользовавшись первым же предлогом?»
Почему-то не давал покоя взгляд немолодой женщины, матери Тайры, брошенный на Ромара. Было в этом взгляде что-то тревожное, что Алар никак не мог определить для себя словами. Страх? Напряжение?
«Дурной опыт… Нет, воспоминание о неожиданном ударе. Так смотрят люди, уже пережившие одно предательство, которым некуда отступать».
Тарри, взрослый парень, сидел и общался за ужином не с мужчинами, а с женщинами и детьми. На любую его попытку объяснить что-то Алару Ромар отвечал грубым окриком.
«Ромар боится посягательств на свой авторитет с его стороны?»
И вместе с тем женщины табора, особенно старшие, включая и вайну, явно относились к Тарри с теплом – на изгоя он не был похож…
«Скорее он похож на человека, который всячески избегает демонстрировать даже малейшую власть, нарочно принижает своё положение».
За несколько часов пути Алар вывел для себя теорию-объяснение и расслабился. К тому времени подъём стал более пологим. Порядком уставшая, а потому сердитая Рейна вслух поинтересовалась, не потому ли перевал называют перевалом, что «по дороге язык за плечо переваливается». Вместо ответа Тайра повела рукой, указывая на скалы по обеим сторонам от тропы. Девочка оценила крутизну склонов и больше не жаловалась.
– Добрались, – возвестила наконец Тайра, когда уклон дороги пошёл вниз. – Отсюда до пещеры – сто шагов, не больше. За тем камнем начинается тропа-невидимка – прямой участок почти без зарослей, – и выводит она прямо к пещере. Ну что, девчушку здесь оставим, а сами сходим посмотреть?
– Оставлять смысла нет, – покачал головой Алар. – Если в пещере были ещё твари, не обязательно они там остались до сих пор. Сколько уже времени прошло?
– Да больше пяти дней, – подсчитала быстро Тайра.
– Я бы пять дней взаперти сидеть не стал, – хмыкнул Алар. – И Рейну одну не оставлю. Сила силой, но как киморт она пока слаба… Не обижайся, Рейна, но это так. Но вдвоём надёжнее – с её молодой силой и моим опытом.
– А мне что делать?
– За гурном присматривать. И держать ухо востро.
Тайра фыркнула, принимая эти слова за шутку, но свой нож переложила из сапога за пояс, поближе.
К пещере пошли цепочкой, как через перевал, но только в обратном порядке. Первым отправился сам Алар, готовый в любую секунду обратиться к спутнику. Затем следовала Рейна, за ней – Тайра, ведущая за повод дёргающего ушами гурна. Поклажу оставили недалеко от дороги, наскоро спрятав под кустами.
– Запах странный, – пожаловалась девочка, когда до пещеры оставалось шагов пятнадцать.
– То есть – странный? – насторожился Алар и подал знак Тайре, чтоб она остановилась. – Ничего не чувствую, опиши-ка.
– Я сейчас тоже не чувствую, – призналась смущённо Рейна. – А тут как дохлятиной повеяло. Но больше похоже не на мясо, ну, на лесного зверя, а на рыбьи кишки.
– Рыбьи, значит, – задумался Алар. – Стой здесь, держись ближе к Тайре. Заметишь что-то подозрительное – запалишь вон те кусты, поняла? Если это червь, то его огонь отпугнёт. Хотя днём черви Шалпана обычно не нападают…
Подобрав палку, Алар поджёг её, соорудив неяркий факел на длинной ручке, и направился к пещере один. Ближе к входу действительно появился запах гниющей рыбы. Внутри слышались шорохи, писк, царапанье… Не заглядывая в проём, Алар сунул внутрь горящую ветку, почти затушив её, – и потом заставил пламя ярко вспыхнуть.
Из пещеры хлынули мелкие гибкие зверьки с шерстью песочного цвета.
– Падальщики, – пробормотал Алар. – Откуда столько?
Уже не скрываясь, он зашёл в пещеру, поднимая факел к потолку. В разные стороны разбегались жуки, многоножки, роем вились жирные чёрные мухи. Проскакала к выходу на двух лапках крупная птица с каким-то белёсым лоскутом в загнутом клюве – медленно, не смущаясь присутствием человека. Рыбная вонь сделалась невыносимой. Исходила она из дальнего конца пещеры, от нагромождения камней между полом и стенкой. Дыша сквозь рукав, Алар подошёл ближе и увидел широкую расщелину, в глубине которой что-то шевелилось…
Наружу он выскочил едва ли не быстрее падальщиков. Рейна взвизгнула и с перепугу устроила из куста такой костёр, что гурн ошалел от страха, заметался, истошно вереща, и едва не сбросил Тайру в пропасть. Когда огонь потушили, а животное успокоили, Алар отвёл свой маленький караван подальше от пещеры и спросил:
– Тайра, там раньше были расщелины, дыры в полу?
– Не припомню, – покачала она головой. – Мы за то пещеру и ценили, что там нападать неоткуда. Узкие места были, да, но там разве что змея могла спрятаться.
– Понятно, – кивнул Алар. – Значит, недавно там произошёл обвал. И, видимо, не один, и вскоре разрушение продолжится. Скорее всего, первой появилась сквозная трещина. Очень глубокая. Она совершенно точно доходила до подземного озера, иначе неоткуда было бы появиться червю Шалпана. Первый червь проскочил, видимо, удачно, а вот второму не повезло. Выбираясь, он задействовал потоки морт и спровоцировал обрушение. В итоге в трещине его попросту зажало, раздавило, выбраться он не смог… В общем, падальщики попируют вволю, экземпляр, очевидно, попался крупный.
– И что нам делать? – резонно поинтересовалась Рейна. – Потом-то этот червь догниёт, вдруг за ним ещё какой-нибудь протиснется, помельче?
– Взрослый, обученный киморт мог бы сомкнуть расщелину, – пожал плечами Алар. – Я этого делать не буду, потому что острой необходимости нет, а ты – просто не сможешь. Как доберёмся до города – сообщим об опасности в цех, а киморты отправят сюда кого-нибудь. Нам же не стоит лезть не в своё дело.
– И мы просто уйдём? – не поверила Рейна. Алар подошёл ближе и провёл рукой по её волосам:
– Да. Зато у нас теперь есть ещё одна причина добраться до города целыми и невредимыми. Тайра, указывай дорогу. Сомневаюсь, что вблизи пещеры нам грозит опасность, но отдыхать и уж тем более обедать я бы предпочёл где-нибудь подальше.
– Дорогу-то я покажу, – согласилась Тайра и скосила на него взгляд. – Только что-то мне подсказывает, что не всё ты рассказал.
– Всё, – не моргнув глазом, солгал Алар.
«Просто ни тебе, ни Рейне не обязательно знать, что просто так червь Шалпана на поверхность не полезет. А если уж их было несколько… Вывод один – всю популяцию что-то спугнуло. Возможно, подземные толчки – или вмешательство киморта».
Под уклон идти было значительно легче. За оставшиеся полдня маленький караван преодолел едва ли не в два раза большее расстояние, чем с утра, и перевал остался позади. Погоня так и не показалась, к большому облегчению Тайры. Красный закат в горах предвещал сильный ветер на следующий день, а значит, и смену погоды, и на ночлег остановились в редкой рощице, в стороне от тропы. Пока Рейна, сопя, разводила костёр с помощью новых своих умений, Алар воспользовался моментом, чтобы расспросить спутницу.
– Что не поделили твой отец и Ромар?
Услышав вопрос, Тайра вздрогнула и потянулась к ножу.
– И всегда ты начинаешь разговор с того, что пугаешь собеседника, эстра? – криво улыбнулась она, опираясь спиной на дерево. Стреноженный гурн щипал травку, кося чёрным глазом. – Кто тебе рассказал?
– Никто не рассказывал, сам догадался, – Алар подошёл к ней вплотную, так что стала очевидна разница в росте, и Тайре пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. – Если бы рассказали, я бы не расспрашивал сейчас.
– И о многом ты сам догадался? – взгляд у неё стал неприятным.
– О том, что ты искала способ сбежать из табора – раз. О том, что Тарри-Трещотку любят больше, чем Ромара, – это два. О том, что между Ромаром и его сестрой, вашей матерью, что-то произошло, после чего она стала его бояться, – это три. А вас двоих, судя по оговоркам, вырастил отец, а не Ромар, – четыре. Вайна поддерживает тебя и Тарри, с Ромаром же дела не имеет, хотя вслух ему не возражает, – это пять. Достаточно ли?
– Ну, и о чем мне рассказывать, коли ты главное уже знаешь? – отвела взгляд Тайра.
– Власть?
– Табор. Табор должен был достаться моему отцу, а после – Тарри, – негромко выговорила она, но в её словах было столько ярости, что Алару стало не по себе. – Это было десять лет назад. Не буду возводить напраслину на Ромара, доказательств-то нет… Но когда табор был в городе, мой отец одним вечером ушёл и не вернулся. А перед тем они с Ромаром крепко повздорили. Думаю, если бы вайна не взяла нас двоих под защиту, то мы бы эти десять лет не прожили. Да и Ромар… Он только зовёт нашу мать сестрой. Крови у них общей нет, он на её младшей сестре женат был, да она родами умерла.
– А теперь вайна стара, но зато влияние укрепила ты, – заключил он так же тихо, чтобы не привлечь внимания Рейны. – И Тарри уж слишком явно показывает, что ни на какую власть не претендует… Что вы задумали?
– Власть поделить, конечно, – нехорошо усмехнулась она. – Ромар давно вокруг меня ходит, в жёны зовёт. Намекал, что моей матери защита нужна, а то мало ли что – дороги-то опасные. Договорился, красавец, сегодня я ему порошка для слабости в похлёбку подсыпала. А после завтрака, как вы ушли и табор стал с места сниматься, я свару устроила. Мол, что позор это – обещания нарушать, перед Аю данные. Ромар меня увещевать пытался, а я только громче кричала. Затем взбеленилась вконец, забрала гурна и заявила, что ухожу. Потом Тарри должен был за оскорбление сестры Ромара на поединок вызывать. Ну, а после того, как ученица вайны так громко ушла да ещё все грешки «старшему» припомнила, от поединка на ножах отказываться – значит, перед всеми свою слабость показать, – Тайра закинула руки Алару на плечи и прижала губы к уху: – Ромар, конечно, проиграл, иначе за мной бы уже погоню отправили. Но возвращаться мне пока нельзя, я же гордая, оскорблённая, поклялась, что совсем уйду. Если вернусь тут же – люди говорить станут, что сговор был. А так – молчать будут. Старший мёртв, ученица вайны сбежала, если ссориться и во всём злой умысел искать – так и табор развалить можно. До первого города, небось, Тарри временно сделают старшим, потому что он победил. А от временного и до постоянного недалеко… Эстра, пойдём вместе до города? Или бросишь женщину одну в горах?
– Такую, пожалуй, бросишь, – усмехнулся Алар – и легко прикоснулся губами к её лбу. – Но не пытайся нас использовать и обмануть, Тайра. Себя я ещё прощу – но не Рейну.
– Аю-Насмешник мне свидетель, я буду вам добрым проводником, и никем более! – пообещала Тайра торжественно. И добавила едва слышно: – Если ты сам не захочешь чего-то другого… Захочешь?
– Спасибо тебе за честность, – громко сказал Алар, делая вид, что не расслышал последних слов, и отступил. Тайра отпустила его с неохотой. – Вернёмся к костру. Рейна волноваться будет.
Подхватив брошенную охапку хвороста, эстра быстрым шагом направился к лагерю. И даже сам себе он не признавался в том, что на долю мгновения увидел на месте Тайры другую женщину – ниже ростом, со светлой кожей и светлыми глазами.
И едва не сказал «да».

4. Город без надежды

Фогарта Сой-рон, пустыня, где-то между городами Шуду и Дабур 

Караван продвигался медленно.
Не в последнюю очередь в этом был виноват сам караванщик, Югиль-Далам арх Югиль, осторожный едва ли не до трусости. При малейшей угрозе песчаной бури он приказывал останавливаться, а тхарги, перегруженные мехами с водой, ползли так, что их при желании смог бы обогнать быстрым шагом и обычный человек. А если показывалось в зоне видимости что-то необычное, караванщик сразу же звал Фог, единственного киморта на много дней пути вокруг, и вкрадчиво спрашивал:
– Ясноокая госпожа взглянет на тот бархан?
Или:
– Не думает ли ясноокая госпожа, что то зелёное пятно может быть следом морт?
Фог, не желая спорить по пустякам, откладывала чтение, слезала с тхарга, царапая ладони о шершавую чешую, и бежала смотреть на очередную диковинку, чтобы потом сообщить почтенному караванщику:
– Нет, Югиль-Далам, этот бархан не опасен – гребень возведён с помощью морт, но вряд ли обрушится в скором времени.
Или:
– Зелёное пятно – оптическая иллюзия, опасности нет.
И лишь после этого караван продолжал путь.
Но, несмотря на частые остановки, ничего по-настоящему необычного Фог так ни разу и не увидела, словно ехала не Землёй злых чудес, а обычным трактом где-нибудь в Ишмирате. Иногда встречались миражи, зыбучие пески, барханы странной формы или огромные воронки в песке, ночью издалека можно было наблюдать разноцветное сияние; потоки морт изгибались и дрожали – но слушались, как и прежде. Да и не хотелось Фогарте исследовать что-то новое – слишком жаркое солнце, ослепительно сверкающий песок днём и пробирающий до костей холод ночью. В светлое время суток приходилось кутаться в плотную белую накидку, прятать глаза за «геркой» – продолговатым, слегка загнутым к краям затемнённым стеклом в оправе из жёлтой кости. Крепилась герка так же, как и окулюс, но надевалась исключительно поверх накидки. В таком одеянии и головой не повертишь, и лишний раз с тхарга не слезешь, а уж изучать пустыню… Ночью же хотелось урвать час-другой для изучения записей об эхе Миштар. И таким образом свободными оставались только вечера, сонное время сразу после заката, когда караван вставал на ночлег, и разгорались костры, и тянулись долгие-долгие беседы за пиалой терпкого травяного отвара: намолчавшись днём, люди тосковали по разговорам и взглядам глаза в глаза.
Волей-неволей Фог сосредотачивала внимание на попутчиках.
Желающих отправиться в Дабур набралось немного, всего четыре десятка человек, включая и охрану, – удивительно, если учесть, что последний караван отбыл в этот город полтора месяца назад. Разношёрстная публика: торговцы, несколько семей, возвращающихся из путешествия к северу, наёмники, проворные безликие дельцы, явно не особенно чтущие законы… По вечерам все, кроме охранников, говорили много и подолгу, о чём угодно, но только не о себе и не о своих целях. Фог тоже благоразумно помалкивала, лишь однажды назвавшись странствующим кимортом-исследователем. После этого благородное и весьма обширное семейство уважаемого господина Габри-Алир арх Салама старалось держаться к ней поближе, а рыжий торговец с севера, слишком уж похожий на контрабандиста, бандита или мародёра, наоборот, с тех пор отсаживался за ужином подальше.
На восьмой день пути Фогарта поняла, что лишь она, старый торговец тканями и домочадцы Габри-Алир арх Салама не знают некий секрет, который объединял всех остальных и немой угрозой висел в воздухе. А ясно это стало после хвастливой оговорки караванщика:
– …нечасто за простую дорогу дают тройную цену. А сейчас я всё пересчитал и так мыслю – надо было вчетверо брать.
Тем же вечером Габри-Алир, почёсывая бороду, вспомнил, что караванщик на сей раз обещался довести только до оазиса, от которого один часовой переход до Дабура, а не до ворот города.
Фог задумалась, прикинула, что воды в мехах таким образом хватит и на обратный путь – пополнять не придётся. Затем вспомнила, что в Шуду говорили, когда ушёл последний караван, но не говорили, когда он вернулся. И как-то уж слишком подозрительно легли на это повторяющиеся вопросы Сидше – уверена ли она, что ей нужно в Дабур, а не в Кашим? – и его туманные намёки…
Господин Габри-Алир тоже забеспокоился и стал интересоваться у караванщика, не было ли каких вестей из города. Но хитрый старик отмалчивался и отговаривался песчаными бурями – мол, зачастили они в последние месяцы, гонцы запаздывают, караваны не рискуют пересекать пустыню, а своего киморта, чтоб издалека новости посылать, в Дабуре отродясь не водилось. Так же отговаривались и остальные попутчики: кто делал вид, что не понимал вопроса, кто городил околесицу, лишь бы от него отстали…
Фог бы так и пребывала в неведении до самого конца путешествия, если б ей неожиданно не помог рыжий северянин-контрабандист.
– Жаркий сегодня день.
Когда рыжий на своём ящере-тхарге подотстал от прочих торговцев и поравнялся с нею, разомлевшая на солнце Фог не заметила и мысленно обругала себя. Ни караван, ни караванщик, ни тем более пустыня ей не нравились и особого доверия не вызывали, а насмешливый призрак Сидше щурился из подсознания чёрными глазами, и нёбо щекотал иллюзорный запах отравленных фруктов.
– Жаркий, – коротко и скучно подтвердила Фог, напоказ переворачивая страницу книжки. – Вы по делу ко мне, уважаемый?
– Можно и так сказать, – уклончиво ответил рыжий. За тёмным стеклом герки было не разглядеть ни выражения глаз, ни даже направления взгляда. – Ты ведь киморт, да? Я не ошибся? А… услуги оказываешь?
После бесконечно вежливых, изощрённо-многослойных, вязнущих на зубах южных оборотов короткое «ты» было как пригоршня холодной воды в лицо – вроде и бодрит, но почему-то неприятно. Фог выпрямилась в седле и взглянула на торговца уже повнимательнее. Судя по манере двигаться и говорить, он был ещё весьма молод, хотя кожа, потемневшая от жестокого солнца пустынь, и ранние морщинки добавляли ему возраста. По утрам, ещё до рассвета, он разминался со своим телохранителем – иногда в рукопашной, иногда в ножевом бою, да и стреломёт был приторочен к его седлу явно не для красоты. На пустынном наречии он говорил бегло, но при первой возможности переходил на ишмиратский язык – как сейчас, хотя знал его не слишком хорошо.
А ещё рыжий никому не называл своего имени и никогда не ел из общего котла, предпочитая иногда обойтись сухарями, вяленым мясом из своих запасов и водой из личного меха, если не удавалось приготовить нормальный ужин отдельно.
«И что бы Сидше ответил такому человеку?»
– Смотря какие услуги, – с деланым равнодушием ответила Фогарта, глядя в записи и не разбирая ни строчки. – Попробуйте меня заинтересовать.
– М-м… Двадцать монет? – вкрадчиво предложил рыжий.
Фог улыбнулась записной книжке.
– Я же сказала – заинтересовать, а не подкупить.
– Сорок монет?
На сей раз Фогарта не ответила ничего и углубилась в чтение по-настоящему. Рыжий подождал немного, затем щёлкнул тхарга по костяному гребню на голове и погнал вперёд, но через некоторое время заставил снова замедлить шаг.
– Иаллам.
– Что, простите? – очнулась Фог от тяжких раздумий, как перевести неразборчиво написанное слово с лорги – «согласился» или «посмеялся». Разница была всего-то в одной букве, а вот смысл… – Не совсем понимаю, о чём вы говорите.
– Моё имя Иаллам, – так же тихо повторил северянин. – И я торгую информацией. Мне оплатили хороший заказ на Дабур, но возникла одна трудность. Если окажешь мне определённую услугу, то я поделюсь с тобой новостями, которые ценятся сейчас на вес золота и утаиваются так же тщательно, как имя наследника Великого ишмы.
«Завлекает. И так настойчиво, – пронеслось у Фог в голове тревожное. Губы мгновенно пересохли, а висках застучало. – Значит, не может без меня обойтись. Вопрос в том, насколько я сама в нём сейчас нуждаюсь».
– Я не стану соглашаться вслепую, – твёрдо сказала она. – Пока вы не скажете, что от меня требуется, не обрисуете временные и материальные затраты, я не стану даже и думать о сделке.
– Почти все тхарги и припасы принадлежат караванщику, – заметил Иаллам невзначай. – Он оставит нас в оазисе в часе пешего перехода от Дабура, а сам вместе с охраной погонит ящеров обратно. Порожняком тхарги бегают быстро, за два часа могут покрыть и дневной переход. Подумай, как ты будешь возвращаться, если в город тебя не пустят.
– Я не буду возвращаться, – пожала плечами она. – Киморту очень сложно отказать. Полагаю, меня впустят, что бы там ни случилось.
Рыжий беззвучно рассмеялся и, придержав ящера Фог за гребень, наклонился к её уху:
– А если ты сама побоишься туда входить?
Сухие губы мазанули по щеке. Фогарта дёрнулась, натянула повод, и тхарг шарахнулся в сторону. Иаллам перешёл на пустынное наречие и витиевато извинился, а затем вместе с телохранителем вернулся к остальным торговцам. Сначала Фог не поняла причину столь поспешного бегства, но потом заметила одного из охранников Югиль-Далара: если раньше он следовал шагах в тридцати позади, в самом хвосте каравана, то теперь незаметно переместился ближе к середине.
«Не хочет, чтобы вы с рыжим болтали, – шепнула интуиция вкрадчивым голосом Сидше. – Интересно, почему?»
– Интересно, почему, – вслух повторила Фог и дала себе зарок вечером обязательно разговорить если не Иаллама, так самого караванщика.
Но вышло совсем не так, как она задумала.
А началось всё с песчаной бури.
Сперва забеспокоились обычно равнодушные тхарги. Начали вертеть длинными носами, таращить круглые жёлтые глаза. Югиль-Далар арх Югиль нахмурился и прикрикнул на слугу. Тот, спрыгнув с ящера, добежал до телеги и нырнул под полог, чтобы через полминуты вынырнуть обратно – уже со свёртком в руках. Свёрток Югиль-Далар принял бережно, как величайшую драгоценность. Фог, заинтересовавшись, заставила тхарга ускорить шаг и нагнать караванщика…
Под многочисленными слоями белой ткани оказался окулюс – но не с простыми линзами, а с особыми.
– Увеличивает? И позволяет смотреть в разных диапазонах, да? – азартно предположила Фогарта, глядя, как настраивает караванщик окулюс. – Тепловое видение, затемнённые линзы, а для кимортов, вероятно, ещё и потоки морт?
– Не имею чести знать, о ясноокая госпожа, – приторно улыбнулся Югиль-Далар и затянул ремни на затылке. – Мне сказали, что если увижу через эту линзу красное облако у земли и вихри, то… Садхам! Садхам! – заорал он вдруг натужно, разом побледнев – точнее, позеленев, учитывая его смуглость. – Садхам, знойный ветер! Стоять всем, повозки в круг – садхам идёт!
И воцарился сущий хаос.
За какие-то минуты охранники согнали людей в одну кучу и заставили слезть с ящеров. Телеги и крытые повозки установили кругом и, вытянув тонкие стержни из осей, сняли колёса, а потом опрокинули набок, не особенно заботясь о грузе. Внутри этого загона оказались и тхарги, и люди. Сверху натянули в два слоя плотное полотно, а края его прикрепили к земле специальными кольями с широкой плоской верхушкой.
Едва успели – и по этому полотну, как по туго натянутому барабану, ударили первые порывы ветра.
– А не порвётся? Не улетит? – опасливо поинтересовался господин Габри-Алир арх Салам, обнимая сразу обеих своих жён. Детишки испуганно жались к материнским юбкам и молчали.
– Киморты делали – такое не рвётся… – важно начал караванщик – и тут пришёл садхам.
Красный ветер пустыни – мёртвый ветер.
Сначала шум был несильным, как от обычной песчаной бури. Но он становился громче и громче, пока не поглотил всё – и детский плач, и причитания старого торговца тканями, и даже надрывный рёв оставшегося снаружи тхарга. Стало жарко, как в печке, и душно. Фог, втиснувшись между сундуком и чешуйчатым боком своего ящера, подтянула колени к лицу и уткнулась в них лбом.
«А если полог сорвёт, я смогу укрыть людей морт? Или хотя бы себя?»
В горле очень скоро запершило, и Фог скрутило приступом мучительного сухого кашля. Она слепо зашарила руками по седельным сумкам, чтобы найти флягу с водой, когда плеча вдруг коснулись прохладные пальцы, и в щёку ткнулась пробка меха.
– Выпей! Тут подкислённая вода, хорошо будет, удушье пройдёт, – прокричал Иаллам ей в лицо. И, словно угадав мысли Фог, продолжил: – Да не бойся, не отравлю, ты мне нужна! Без киморта никак!
Дождавшись перерыва между приступами, она открутила пробку и прильнула к горлышку. Вода имела фруктовый вкус и на прикосновения морт откликалась вяло. Никаких опасных зелий, известных ей, Фог не нашла и сделала глоток, второй…
А Иаллам, гибко втиснувшись между ней и тхаргом, крепко обхватил её рукой за талию, прижал губы к самому уху и чётко произнёс:
– Югиль-Далар отправил вас всех на смерть. В Дабуре эпидемия. Впускают-то каждого, надеются на лекарство извне или на чудесное спасение, но не выпускают никого. Половина этого каравана – авантюристы, которые хотят нажиться на богатствах дабурских мертвецов. Другая половина – дураки, которые что-то слышали, да не поверили и сами хотят посмотреть. Я должен проникнуть в город, разузнать о болезни всё и отправить информацию конклаву южных городов. И уже конклав решит, жить Дабуру или сгореть в огне, от греха подальше… Ты поможешь мне потом выбраться из города здоровым, киморт? Я заплачу, чем хочешь – информацией, деньгами! Ты поможешь?
Фог молчала. Вода казалась ей невозможно кислой.
В мыслях было одно:
«Эпидемия. Всё-таки именно эпидемия».
– Не могу обещать, – сказала Фог наконец. Иаллам точно в камень превратился. – Я должна знать больше. Некоторые болезни трудно одолеть даже с помощью морт… Но я постараюсь.
Иаллам затрясся от беззвучного смеха, щекоча дыханием шею.
– «Постарается» она… Учитель объяснял тебе, что лекарь не должен говорить «постараюсь» – только «сделаю» и «справлюсь»?
– А я не лекарь, – откликнулась Фогарта, чувствуя, что сознание начинает уплывать – от жары, от нехватки воздуха, от жажды и от страха перед неизвестной опасностью в Дабуре. – И я правда не могу обещать. Расскажи мне больше об эпидемии. Когда она началась? Как протекает болезнь? И…
– Позже, всё позже, – едва слышно пообещал Иаллам и отстранился. – Сейчас не то место и не то время. Югиль-Далар ведь закон нарушает, когда караван в заражённый город ведёт. Если в конклаве об этом прознают, то его живьём в масле сварят. И я не шучу, киморт. Узнает он, что мы сговорились, – и натравит свою охрану, ему-то всё одно – терять нечего. А нам без каравана по пустыне идти ох как нелегко будет… Всё позже. Когда покажутся стены Дабура, я расскажу, что знаю.
После этого Иаллам ушёл – точнее, отполз в тот край загона, где были его телохранитель и тхарг.
А садхам не утихал до самого рассвета. К концу бури убежище стало похоже на бархан – столько песка нанесло вокруг. От духоты звенело в голове не только у северянки Фог, но и у южан, кажется, давно привыкших к тяготам жизни в пустыне. Но, к счастью, в ту ночь не погиб никто, кроме двух тхаргов, которых не успели загнать в убежище перед тем, как садхам обрушился на караван.
Югиль-Далар арх Югиль оценил запасы воды и пищи, поглядел на измученных бессонной ночью путешественников – и решил отложить переход до следующего утра. Довольны этим были все, кроме разве что почтенного арх Салама:
– Дурной караванщик, – жаловался он Фогарте за трапезой, вяло выскребая кашу из деревянной миски. – Прежде я ходил с другим, но он пропал куда-то. Галиль-Шири арх Акдам звали этого достойнейшего человека. Честный был, брал за переход недорого, речи вёл медовые, точно птица ачир… Слыхали ли вы птицу ачир, о ясноокая госпожа? Нет? А я слыхал однажды на базаре в Кашиме – вот воистину, чего там только не увидишь, чего не услышишь… А о чём я говорил? Ах да, Галиль-Шири арх Акдам, да будут года его неисчислимы, а богатства – необъятны. Упомянутый Галиль-Шири водил караваны только ночью, по холодной поре…
– Вот и сгинул он небось, твой Галиль-Шири, недостойный даже припасть к стопе моего господина, – пробасил вдруг один из охранников каравана, которого Фог считала прежде отчего-то глухонемым – ведь он всегда молчал, а на приветствия даже и кивком не откликался. – Ночью ни садхама издалека не увидишь, ни пустынных тварей, ни злых чудес.
– Ночью зло прячется во мраке, а днём – в сиянии песков, – сердито откликнулся арх Салам, не прибавив даже «почтенный» или «уважаемый». – Но по ночам хотя бы не так жарко. Да и плату твой хозяин берёт непомерную.
Охранник загоготал:
– А ты в следующий раз тогда один иди! В следующий раз, да! – и, шлёпнув черпаком в свою миску изрядную порцию каши, неторопливо направился к повозке, где отдыхали прочие слуги.
Габри-Алир арх Салам горестно заломил тонкие бровки и начал причитать – правда, уже вполголоса, осторожно поглядывая то на жён с детьми, то на охранников, – какой, мол, грубый человек Югиль-Далар, и слуги у него грубые. Фог благоразумно помалкивала, делая вид, что увлечена трапезой, и размышляла между делом.
«Значит, и охранники, скорее всего, знают, что в Дабуре эпидемия и те, кто войдут в город, из него не выйдут. Потому и ведут себя так вызывающе. А купец правды не знает – всей правды так уж точно. Предупредить его? Нет, нельзя… Если Югиль-Далар запаникует, то может приказать перебить всех. Я никогда не сражалась с людьми, смогу ли я выстоять против опытных воинов? А защитить невиновных?»
Наблюдая за тем, как одна из жён арх-Салама покачивает на руках уснувшего ребёнка, Фогарта решила рассказать обо всём купцу, но уже после того, как караван достигнет оазиса.
«Сотворю там убежище из песка, – решила она. – Дом или землянку, что получится. И скажу, чтобы они не входили в город, пока опасность не минует».
О том, что победить эпидемию, может, и не получится, Фог старалась не думать.
К концу путешествия ей уже стало казаться, что надо было сговориться с Иалламом раньше – скрутить караванщика и его сообщников, запугать и потом, вразумлённого, отправить обратно вместе с невезучим купцом и прочими путешественниками, невиновными и несведущими. Однако здравый смысл подсказывал, что, скорее, Югиль довёл бы опасных свидетелей до первого бархана, а там и схоронил бы – запугивай его, не запугивай… Это если бы Иаллам поддержал бы её идею и помог бы справиться с караванщиком.
«А ведь может и не поддержать. Ему нельзя раскрывать себя».
Так прошло целое десятидневье.
На исходе одиннадцатого дня на горизонте появилось тёмное пятно.
– На бурю что-то не похоже, – пробормотала Фогарта себе под нос, щурясь на сияющие пески сквозь мутноватое стекло герки. И хлопнула тхарга по гребню, заставляя нагнать арх Салама: – Что это впереди, почтенный? Не облако, не гора. И морт очень странная.
– Дела морт – не для моего слабого ума, – уклончиво ответил купец, поправляя герку. – Но вы воистину правы, ясноокая госпожа, – то не облако и не гора. Это город.
– Дабур?
– Иного города здесь и нет, на многие дни пути. А столь же великого – не сыскать и во всех южных землях, пусть ныне он и оскудел, – вздохнул купец. В голосе его, несмотря на ворчливые интонации, чувствовалась радость от приближения к дому. – Давно я уехал отсюда… Три года тому назад. И тем слаще возвращение теперь.
– Три года? – удивлённо переспросила Фог. Торговец дёрнул плечом, явно жалея, что сказал лишнего. – И что же заставило вас покинуть родные края, да ещё с семьёй?
Габри-Алир арх Салам внимательно оглядел Фогарту, словно взвешивая мысленно две возможности. А затем произнёс очень тихо – не на южном наречии, но на ломаном языке Ишмирата.
– У меня случился маленький спор с городским советом. Ничтожное разногласие! Совет постановил, что мне надлежит выплатить полученную ссуду в троекратном размере. Я говорил, что сверх оговорённого платить не буду! В уплату мнимого долга совет забрал мой дом и товары. Два года я ждал своей очереди, чтобы пожаловаться в конклав, но не проиграл – решение вынесли в мою пользу. Теперь не я Дабуру, а Дабур мне должен, – хитро усмехнулся Габри-Алир и погладил себя по груди: – Предписание конклава со мной, прямо здесь. Теперь совет не сможет и слова поперёк молвить!
– Что-то мне этот ваш совет заранее уже не нравится! – в сердцах бросила Фогарта. Купец, не привыкший к быстрому говору шимри, заинтересованно подался вперёд:
– Как-как ясноокая госпожа изволит говорить?
– Я изволю пожелать вам удачи, о почтенный Габри-Алир арх Салам, – вздохнула она. – Как говорят у нас на востоке, удача нужна даже правым.
– Верно, верно говорят, – закивал купец.
На то, чтобы вежливо и витиевато закончить беседу, у Фогарты не было ни сил, ни достаточно познаний в южных наречиях, а потому она бессовестно воспользовалась репутацией киморта и попросту углубилась в чтение собственных конспектов по лекарскому искусству. Купец благоговейно вздохнул и удалился.
Тем же вечером к Фог во время ужина подошёл телохранитель Иаллама и бросил невзначай:
– Мех береги.
Сначала она не поняла, о чём предупреждение, но затем спохватилась и убрала свою флягу с водой в сундук, накрепко запечатав крышку морт. Рыжий, заметив это, одобрительно кивнул. Ночью в лагере то и дело слышались какие-то шорохи и шепотки, но утром всё пошло своим чередом: торопливый завтрак, сборы под причитания Югиля, свистящее сопение разбуженных тхаргов…
Дабур медленно поднимался из белых песков – иссохший остов, тень от тени прежнего величия. Чем ближе подходил караван, тем выше казались стены и тем яснее можно было различить бреши в них. Тёмно-синий камень с белыми разводами, когда-то отполированный до блеска силой морт, ныне стал ноздреватым, причудливо изъеденным ветром и солнцем. Многие зубцы обрушились, площадки для катапульт даже издали выглядели заброшенными, и только смотровые башни, аккуратно «залатанные» светлым пустынным гранитом, всё так же высились над неровной линией стен.
Крохотная зелёная клякса оазиса рядом с Дабуром почти терялась.
– Три часа пути осталось, не больше, – негромко произнёс Иаллам, нагнав Фогарту. Она скосила на него взгляд и фыркнула: судя по осанке, рыжий сегодня не поленился надеть кольчугу под пышные южные одежды. – Пора бы нам причину придумать, чтоб вместе в город войти и там не расставаться… Как у тебя с пустынными наречиями, киморт?
– Плохо, – нехотя созналась Фог. – Я бегло говорю на лорги, знаю многие мёртвые языки и все диалекты Ишмирата, а вот из пустынных наречий говорю только на том, что купцы используют. Но и его знаю не слишком хорошо.
– Ну, значит буду тебе переводчиком, – усмехнулся рыжий. – Ты под своим именем в город въедешь?
– Да, – уверенно ответила Фогарта. – У меня в сундуке именная печать из цеха кимортов Великого Ишмирата. – «…ученическая, но кто об этом знает?» – А почему ты спросил? Есть причины скрываться?
– Я думал, у тебя есть, – вкрадчиво предположил он. – Ты ведь до сих пор не назвала мне своё имя…
– Фогарта Сой-рон, – чётко произнесла Фог, инстинктивно расправляя плечи, чтобы выглядеть увереннее.
«Цех всё равно не сунется в пустыню. Я никому не говорила, что у Алаойша сброс. А Дуэса наверняка думает, что убила меня. Я ничем не рискую… Почти».
Убедить себя в этом до конца не получалось.
В это время караванщик наконец заметил, что Фог нашла себе неподобающего собеседника, и засуетился. Подозвал одного охранника, второго и поспешно направил тхарга прямо к ней, вздымая целые волны мелкого песка. Иаллам беззвучно рассмеялся и сделал знак своему человеку подъехать ближе.
Что-то сухо щёлкнуло – совсем как стреломёт, когда его незаметно заряжают под широкой полой верхней накидки.
– Сей путник изволит надоедать вам, о ясноокая госпожа? – залебезил Югиль. – Только слово скажите – и я…
– Мы с этим человеком заключили сделку, – по-северному деловито откликнулась Фогарта, перебив караванщика. – Мне нужен переводчик. Да, кстати, скоро ли мы приедем? До оазиса вроде не так уж далеко, – лениво перевела она тему разговора и зевнула.
Югиль подозрительно скосил глаза на Иаллама. Тот весело мурлыкал себе под нос что-то несусветно непристойное – на лорги.
– Три часа, не больше, клянусь, о ясноокая госпожа! Да сопутствует вам удача на долгом пути.
Отозвав охранников, Югиль вернулся в самое начало каравана.
– Подозревает, паршивец, – хмыкнул Иаллам. – Точнее, уверен, что я осведомлён об эпидемии, и боится, что я тебя предупрежу. А вы, киморты, легки на расправу, как говорят. Правда это, кстати?
– Кто знает, – ответила Фог и склонила голову набок, подражая Сидше. – Морт – не яд и не сталь, следов не оставляет.
Смеяться на сей раз Иаллам почему-то не стал.
Вблизи оазис оказался больше, чем ожидалось: озеро около двадцати шагов в длину, деревья с узкими листьями, хижины из глины и известняка, два колодца под навесами… От оазиса и до городских врат тянулась мощёная дорога, полузанесённая песком, и было очевидно, что её давно не расчищали.
Югиль-Далар арх Югиль торопился уже неприлично. Не дожидаясь, пока все подтянутся к месту стоянки, он начал сгружать с повозок скарб и перепрягать ездовых ящеров. Некоторые путники забеспокоились, но караванщик состроил жалобную физиономию и запричитал, что день, мол, потерян из-за садхама, нагонять теперь надо… При расчётах кому-то сбросил монету, кому-то две – и вопросы прекратились.
Фог только зубы стискивала, наблюдая за этим, и напоминала себе, что шумиха ей ни к чему, а назад караванщик всё равно никого не повезёт.
Вскоре Югиль тронулся в обратный путь, подгоняя тхаргов. Пустые повозки удалялись так быстро, что вскоре они превратились в облако пыли посреди сияния песков.
«Точка невозврата».
Некоторые из путешественников сразу отправились к воротам. Другие задержались в оазисе, чтобы привести себя в порядок перед тем, как въехать в город: умыться, сменить дорожную одежду на торжественную, подобающую случаю, и положить за отворот пояса мешочек с благовониями. Вот тут-то и вскрылся обман.
– Эй, эй, почтенные, а у меня мех-то дырявый!
– Глядите-ка, и у меня!
– И у нас тоже… То-то, чую, ноша полегчала!
Во всеобщем гомоне Фог тихонько спросила у Иаллама:
– Это Югиль сделал?
– Его люди, – шепнул рыжий. – Чтоб никто за ним в погоню не пустился. Тхарги-то бегут быстро, но долго темп не выдерживают. Даже пеший мог бы караван нагнать, если б день и ночь шёл, но без целого меха, без запаса воды ни один безумец в пустыню не сунется. Два варианта остаётся – или в город идти, или тут сидеть. Но в оазисе, видишь ли, есть нечего. А из города обратно никого не выпустят.
– И что, люди обречены?
– Тс-с! – Иаллам по-ишмиратски прижал палец к губам, оглядываясь. Но все были слишком увлечены спорами о том, кто испортил мехи, чтобы слушать чужие разговоры. – Три четверти из них знали, на что шли. В кого ни ткни, попадёшь в убийцу, контрабандиста или мародёра. Нельзя раскрывать себя. Если до городского совета дойдут подозрительные слухи, то нас с тобой отравят при первой же возможности. И тогда конклав не узнает правды о том, что здесь происходит, и погибнет куда больше людей!
Фог вздохнула, сдаваясь. Иаллам говорил разумно.
– Но мехи-то я могу починить, если ко мне обратятся?
Рыжий так посмотрел, что ей стало стыдно.
Вопреки ожиданиям, никто и не подумал просить киморта починить флягу или мех. Фогарта побродила немного по оазису в поисках Габри-Алира с его семейством, но никого не нашла, и лишь потом заметила яркую голубую накидку одной из жён купца около городских ворот. Вспомнился маленький ребёнок, которого женщина укачивала вечерами, и сердце у Фог защемило.
«Только бы они не погибли».
– Ну что, идём? – тронул Иаллам её за плечо.
– Мы? Ах да. Сейчас, – откликнулась она, чувствуя себя соучастницей убийства. – Ты не пил воды в оазисе?
– Ты меня за кого принимаешь? – рассмеялся рыжий. Но Фог было не до веселья:
– Вот и хорошо. Я пока не знаю, где может быть источник заразы… Если в городе правда эпидемия. Ты в этой одежде будешь ходить?
– Да, – ответил он на сей раз коротко, без насмешек. Понял, видно, что сейчас перед ним киморт за работой, а не взволнованная девчонка.
– А твой телохранитель?
– И он тоже. У нас не так много сменной одежды, по правде сказать.
– Тем лучше, – сказала Фог, пытаясь отогнать от себя дурные мысли. «Дети… дети ни в чём не виноваты, почему он потащил их с собой?» – Я сейчас окутаю ваши одежды особой морт. Так зараза не коснётся вас – только воздух, необходимый для дыхания. Пачкаться одежда тоже не будет, по крайней мере, десятидневье точно. Пищу и воду для питья мне придётся проверять, а от мытья пока лучше воздержаться.
– Невелика беда, – хмыкнул рыжий. – На худой конец, смочу тряпицу чистой водой и оботрусь, если от меня так разить начнёт, что ты шарахаться будешь.
Фог покраснела и нервно поправила герку, радуясь, что за тёмным стеклом румянца не видно.
– Пока я не узнаю, что это за болезнь, лучше не есть вовсе, а дышать только через шарф. И герку не снимать – иногда зараза через глаза передаётся, – добавила она, не углубляясь в подробности. – А теперь замри, я буду вкладывать в морт стремление.
Иаллам послушно застыл, точно кукла, и охранник его тоже.
«Мысль – стремление – энергия».
Эта схема была уже столько раз отработана за последнее десятидневье, что Фогарте понадобилось всего несколько секунд, чтобы справиться.
– Закончила уже? – удивлённо переспросил Иаллам, когда Фог присела на край сундука, переводя дыхание.
– Да. Можем идти.
Путь до городских ворот занял не больше двадцати минут. Чем ближе они становились, тем сильнее напоминали Фогарте пасть какого-то исполинского хищника, вроде глубоководных рыб. Стоило подойти очередному путнику-жертве, как створки гостеприимно распахивались, зубчатая решётка поднималась. Но, как только новый человек оказывался внутри, «челюсти» тут же схлопывались.
Заранее приготовленная печать так и не понадобилась. На женщину-чужеземку, пусть и восседающую на парящем сундуке, стража размениваться не стала. Говорить стали сразу с Иалламом, причём не на общем для всего юга наречии купцов и путешественников, а на одном из местных певучих диалектов, которого Фог не знала.
«Забавно. Получается, что наш выдуманный контракт стал настоящим».
Выслушав начальника стражи, Иаллам покивал, что-то пропел в ответ и обернулся к Фогарте:
– Тут спрашивают, где твой муж, – ухмыльнулся он. – И зачем ты приехала в Дабур. Что скажешь?
– Правду, – пожала плечами Фог. – Что я – свободный киморт из рода мастеров Сой-рон, и род сей находится в особой милости у Великого ишмы, что моим учителем был могущественный киморт из рода Та-ци, а потому этому городу оказана великая честь уже потому, что я обратила на него своё внимание. О своих целях я расскажу человеку надлежащего ранга и древнего рода.
Иаллам как-то странно хрюкнул, словно смешком подавился, однако быстро справился с собой и снова затянул песню на пустынном наречии, явно добавляя в перевод витиеватости и пышности. Сложно было сказать, что произвело на внимающих большее впечатление – древность рода Фог или её статус киморта, – но начальник стражи, едва дослушав ответ, состроил масленую физиономию и предложил «ясноокой госпоже» отдохнуть от тягот путешествия в чайной, которую-де содержит его старший брат.
– Это только называется «чайная», – тихонько пояснил Иаллам. – Там наверху обычно комнаты сдаются, и неплохие. Так что соглашайся, но платить не торопись. Если всё пойдёт, как я думаю, к вечеру тебя уже пригласят в городской совет и предложат сделку. И тогда – не прогадай с ценой. С этих южан лучше побольше брать, они сразу тогда уважать начинают.
– Спасибо за совет, – невольно улыбнулась Фогарта. – Передай, что я согласна. Пусть указывают дорогу к чайной.
В провожатые начальник стражи отрядил щуплого парнишку в лёгкой накидке и пышных штанах, как у всадников-арафи. Он отвесил низкий поклон и поманил за собой в один из узких проулков, отходящих от площади.
– Про эпидемию пока ни слова, – шепнула Фог, склонившись к Иалламу. Тот кивнул:
– Ни слова. Но площадь пуста, ни одного прилавка, ни одного зазывалы… да что там, даже нищих нет.
– Может, из-за жары?
– Это для нас с тобой жара, а для них – обычное дело. Верно, Хаким? – обернулся рыжий к своему телохранителю.
– Да, господин, – пробасил он, явно не слишком вдаваясь в суть вопроса.
– Ни повязок, ни масок у стражи не было, – продолжила рассуждать вслух Фогарта. – Больных я пока тоже не увидела. Значит, зараза передаётся не через воздух.
– Хотелось бы верить, – скептически откликнулся Иаллам. – Слушай, киморт, а как ты можешь определить, здоров человек или нет?
– Сейчас на взгляд прикинула – лихорадки нет, запаха дурного нет, держатся люди уверенно, – созналась Фогарта неохотно. – Но вообще обычно сквозь человека пропускают морт, наделённую особым стремлением.
– Ты раньше такое делала?
– Конечно! – оскорбилась Фог, предпочитая умолчать о том, что это было только под присмотром Алаойша.
«Ничего. Яды в пище я научилась отыскивать. Вряд ли разглядеть болезнь в человеке будет сложнее».
Чайная неуловимо напоминала тот питейный дом, в который завёл Фогарту капитан Сидше. То же безлюдье, такой же молчаливый хозяин… Только вместо запахов еды – нестерпимо густой аромат благовоний. На втором этаже было жарко, точно в печи, хотя неведомый архитектор и предусмотрел хитроумную систему отверстий в стенах, благодаря которой по комнатам постоянно гуляли сквозняки. Мальчишка-провожатый, так и не вымолвив ни слова, поклонился и исчез; хозяин же пока не спешил подниматься и требовать плату за жильё и за чай со сладостями.
– Выжидают, – хмыкнул Иаллам, присаживаясь на сундук рядом с Фог. – И подслушивают, наверное. Через те дырки, к примеру, – указал он кивком на воздуховоды.
– Или пытаются уморить жарой, – пролепетала Фогарта, чувствуя, как сознание начинает меркнуть. – Так. Всё, хватит! Натерпелась.
Морт всколыхнулась, повинуясь воле киморта, и сгустилась внутри комнаты – а затем расплескалась тонким слоем по стенам, полу и потолку, затянула невидимой плёнкой окна. Сразу повеяло прохладой. Фогарта блаженно растянулась на сундуке, потеснив рыжего.
– Невидимое заграждение. Оно отсекает звуки и остужает воздух, – пояснила она вслух для Иаллама и его телохранителя, которые заметили перемены, но явно не поняли, что произошло. – Долго без мирцитовых капсул не продержится, пару часов разве что, но нам больше и не надо. Теперь можно говорить свободно. Чай и сладости я попозже проверю, только отдохну немного…
«Немного» закономерно превратилось в здоровый дневной сон. И снился ей какой-то город в горной долине, суетливый и опасный; высохший фонтан на центральной площади; светловолосая женщина, бьющая девочку по щеке; эстра, одетый как кьярчи, – так похожий на Алаойша, только абсолютно седой…
Проснулась Фогарта отчего-то с мокрым лицом. Иаллам тряс её за плечо.
– Что случилось? – Она присела на сундуке, щурясь.
– В дверь колотят, кажется, – сообщил рыжий. – Видишь, как трясётся? Но звука нет. Твоих рук дело?
Фог ойкнула – и торопливо сдёрнула полог из морт.
… стук в дверь был более чем отчётливым.
Открывать пошёл Иаллам. Сразу он посетителей не впустил – сперва расспросил подробно, кто и зачем пожаловал, шёпотом переводя на лорги самое важное.
– Посланники из совета, шестеро, на ужин приглашают. Приехали на повозке, запряжённой тхаргами. Я уже сказал, что ты согласна.
– А меня спросить? – ворчливо поинтересовалась Фог, сгущая морт перед лицом на манер защитной маски – надевать вечером герку было как-то глупо.
– А ты бы отказалась? Да брось, – отмахнулся Иаллам. – И накидку одёрни, с голыми ногами здесь только рабыни-танцовщицы ходят.
Фог подавила приступ недовольства и послушно оправила накидку – рыжий был абсолютно прав, хотя его фамильярность изрядно раздражала.
Посланники совета оказались людьми ничем не примечательным. Двое вельмож – бритые головы, красные ранговые татуировки, и при каждом по телохранителю и по слуге. Фогарту вежливо поприветствовали, но говорить с ней и не пытались – ни в чайной, ни потом, по дороге. Иаллам тоже помалкивал, делая вид, что он действительно всего лишь наёмный переводчик, и с некоторой завистью поглядывал на Хакима, которому пришлось бежать за повозкой вместе с остальными слугами и телохранителями. Фог скучала и, пользуясь случаем, разглядывала окрестные пейзажи. Она подозревала, что любоваться ими ей придётся ещё долго – хорошо, если только одно десятидневье.
Сейчас, после захода солнца, город стал похож на изрытое кротами поле, окружённое забором. Поспорить высотой с крепостной стеной могли разве что иглы храмовых колоколен и башни звездочётов, больше похожие на грибы на тонких-тонких ножках. Между приземистыми домами бедняков то здесь, то там проступали в лунном сиянии, точно миражи, роскошные дворцы богачей, окружённые садами. Порой дорога ныряла под землю, в длинные туннели, и тогда единственным источником света становился фонарь на крыше повозки. Вдалеке что-то постоянно звенело на одной ноте, как медная струна, которую дёргали вновь и вновь. Пахло раскалённым камнем и до тошноты сладкими благовониями.
Резиденция совета видна была издалека: это оказалось едва ли не единственное здание, где горели почти все окна.
Фог встретили на ступенях – уже пятеро вельмож с подобающим количеством прислуги и телохранителей – и проводили в просторный зал, отделанный белым мрамором. По углам стояли жаровни, где курились те же приторные благовония. Сидеть можно было только на напольных подушках, и Фогарта пожалела, что оставила сундук в чайной. Впрочем, долго скучать не пришлось. Через несколько минут отворились двери в другом конце зала и явилась новая делегация, состоявшая на сей раз из двух десятков человек. Во главе её важно вышагивал долговязый старик в ярко-алом одеянии и с таким количеством татуировок на лысой голове, что издалека чудилось, будто с неё сняли кожу.
Старик великодушно позволил Фогарте устроиться на подушках и затем сел напротив. Слуги подали чай, фрукты, пресные лепёшки и тонкие полоски вяленого мяса в специях.
Уроки Сидше не прошли даром: в некоторых плодах, в напитке и в мясе Фог с лёгкостью отыскала тот самый состав, который развязывал жертве язык. Одним жестом удалив лишние примеси с помощью морт, она пригубила чай и с улыбкой посмотрела на старика, ожидая, когда тот заговорит. Он не заставил себя ждать; Иаллам стал переводить, уже без шуток.
– Я – Абир-Шалим арх Астар арх Мирилам арх Экель, – торжественно начал старик, не поленившись перечислить своих предков вплоть до прадеда. – И мне поручено высочайшим повелением совета говорить с вами, о ясноокая госпожа Сой-рон.
– Честь для меня, – склонила голову Фог. – Я – Фогарта Сой-рон, киморт из Шимры. Но об этом вам уже доложили, похоже.
– Доложили, – не стал отпираться Абир-Шалим. – А вот о целях прибытия к нам, в Дабур, умолчали.
– Меня привело любопытство, – не моргнув глазом, солгала Фог. – Дабур был когда-то возведён кимортами. Стены созданы из песка и чистой морт, и некоторые дома, кажется, тоже. Я бы хотела поближе разглядеть их. Если, конечно, это будет дозволено городским советом.
Старик спрятал улыбку за пиалой с чаем.
– Вот здесь и таится маленькая трудность, о ясноокая госпожа. Будь сие в моей воле, я бы тотчас даровал вам дозволение, да, тотчас же! Однако нас постигло несчастье. О нём я и хочу поговорить с вами – не как с путешественницей, но как с кимортом.
– Мои услуги дороги, – вскользь бросила Фог, памятуя о совете Иаллама.
– Дабур богат. Вы не останетесь разочарованы, о прекраснейшая.
– И времени у меня не так много. Я должна вернуться в цех по истечении двух месяцев, иначе за мной вышлют людей, – добавила Фогарта. Старик любезно улыбнулся – последнее замечание явно ему не понравилось.
– У такого многоопытного киморта, как вы, наша ничтожная просьба не отнимет много времени.
– И на любой заказ должно быть подписано соглашение в трёх экземплярах – для меня, для вас и для цеха кимортов в Шимре, – упрямо гнула свою линию Фог. Иаллам сохранял невозмутимое спокойствие, но губы у него уже начинали иногда подрагивать.
– А если это будет не заказ, а дружеская просьба? С вознаграждением, щедрым вдвойне?
Торг продолжался ещё около получаса. Всё это время Фогарта нудно перебирала правила цеха и коллекционировала приторные улыбки старика. К концу беседы её уже мутило – то ли от этой сладости, то ли от благовоний, то ли от бесчисленных пиал чая. Но наконец детали были обговорены, и Абир-Шалим произнёс заветное слово:
– Эпидемия. В Дабуре эпидемия, и лекари бессильны.
– Много человек уже погибло? – спросила Фог странно высоким голосом. В горле у неё першило.
– За полгода – десятая часть города, – ровно ответил Абир-Шалим. – Числом восемь тысяч. Сперва умирали десятки, потом сотни, а ныне это проклятие забирает две тысячи добрых горожан за одну луну, и так все три последние луны…
Фог расспрашивала ещё и ещё, старик отвечал обстоятельно и уверенно, точно заранее подготовил ответы – или слышал уже большую часть вопросов от кого-то другого. Идеальная память киморта сохраняла малейшие подробности разговора. Картина постепенно складывалась, и чем дальше, тем меньше она нравилась Фогарте.
Выходило, что эпидемия началась полгода назад или даже раньше. Сперва новую болезнь приняли за обычную «сушь» – пустынную лихорадку. Но симптомы на поздних стадиях сильно различались, а вскоре городские лекари поняли, что никакие привычные средства не работают. На помощь призвали мастеров – и тут-то и выяснилось, что люди, имевшие дело с морт, погибли самыми первыми, все до единого.
Когда Фог услышала это, её замутило от инстинктивного ужаса.
– И много было у вас мастеров?
– Вольных – четверо, рабов – с десяток, – посоветовавшись со свитой, произнёс Абир-Шалим.
– А кимортов? – уточнила Фогарта.
– Своих кимортов у нас никогда не рождалось, а чужие заходят редко. За десять лет один был, и тот ушёл задолго до эпидемии.
– А эстр? – с замирающим сердцем задала она тот вопрос, ради которого и приехала в Дабур, но старик только покачал головой:
– Эстр я на своём веку вовсе не видел, а живу здесь уже восемьдесят лет.
Духота из-за благовоний на секунду показалась Фог такой нестерпимой, что взгляд заволокла пелена.
«Значит, учителя здесь не было. Дуэса лгала… Теперь нет сомнений».
Только сейчас она поняла, что в глубине души всё же надеялась отыскать его именно здесь, что бы ни говорили доводы рассудка. Абир-Шалим продолжал объяснять что-то, но слова звучали где-то невозможно далеко, точно на другом краю мира.
– …ясноокая госпожа?
– Прошу прощения, – откликнулась Фог, превозмогая дурноту. Иаллам глядел встревоженно и оттого казался младше на несколько лет. – Я… я родом с севера, и жаркие ветра пустыни мне непривычны. Прошу, продолжайте. Что вы начали говорить о симптомах?
– На «сушь» похоже, – вполголоса пробурчал под нос рыжий, но послушно перевёл долгую речь Абир-Шалима заново.
Фог с трудом заставила себя вслушаться. В висках билось настырное: «Его здесь нет, нет, нет, нет…»
– …Начинают сохнуть губы и появляется жажда. На десятый день начинается лихорадка, и, сколько бы человек ни пил, за три дня он иссыхает так, что плоть прилипает к костям, а глаза чернеют. Умирает он на двадцатый день. Не желает ли ясноокая госпожа взглянуть на одного такого? Лекари говорят, что его мучения оборвутся не дольше чем через три часа.
– Взгляну, – героически пообещала Фог, хотя больше всего ей хотелось забиться под крышку своего сундука и провести там в неподвижности и ночь, и утро, и весь следующий день. – Ведите. А среди лекарей много заболевших?
– Столько же, сколько и среди других, – ответствовал Абир-Шалим. – Мы пробовали оставлять больных без лечения, сжигать мёртвых и даже их жилища, однако меньше больных не становилось. Если в некоем доме болезнь забрала одного человека, то вскоре она заберёт ещё одного.
Фог это показалось очень интересным:
– Ровно одного? А бывало, чтоб вымирала разом целая семья или даже улица?
– Поначалу было, – уклончиво ответил старик. – Я велю передать вам записи лекарей.
– Да, пожалуйста, – живо откликнулась Фог. Таинственная эпидемия всерьёз заинтересовала её. К тому же вертелся в памяти один из рассказов Алиша о событиях времён пятидневной войны…
Больного, как оказалось, поместили в лабораторию недалеко от дворца. Лекарь, сопровождающий теперь Фогарту вместо Абир-Шалима, рассказал, что зараза передавалась не через контакт, не через питье и не через воздух, а неким иным, пока ещё не выясненным способом. До того как у больного чернели глаза, он не был заразен. А вот любой, кто оставался с ним после, мог заболеть, как бы ни защищался.
– Чудеса, – пробормотала Фогарта. Иаллам встрепенулся, услышав говор шимри. – Не слишком это похоже на болезнь.
– А на что тогда? – наклонился к ней рыжий.
– Не знаю, – пожала плечами Фог, отталкивая его машинально, как любопытного кота, увивающегося вокруг ног. – На гриб, может. Только на такой, у которого вызревают не тысячи спор, а всего несколько. Может быть, даже одна… Точнее не скажу, покуда не увижу больного.
– Не нравится мне это, – подытожил Иаллам и вернулся на своё место, по правую руку от Фог.
Тем временем маленькая процессия обогнула дворец. Проводник уверенно свернул на маленькую, тёмную улочку между глухими стенами и поднял над головой тусклую лампу. Дорога была изрядно разбита, кое-где попадались такие ямы, что нога проваливалась по колено. Когда Фогарта споткнулась в четвёртый раз, Иаллам взял её под локоть.
Молчание становилось неловким.
– А вы не боитесь заразиться? – наконец обратилась она к лекарю-сопровождающему. Когда Иаллам перевёл вопрос, тот засмеялся:
– Нет. Меня три месяца назад казнить собирались, кожу с живого содрать! Так лучше от этой новой «суши» умереть, в беспамятстве, чем так. А если я сумею отыскать корень эпидемии, то меня помилуют.
– В пустыне жестокие нравы.
– В Ишмирате не такие? – искренне заинтересовался лекарь. – Как у вас наказывают за долги?
– Продают имущество, из столицы выдворяют, – принялась честно перечислять Фог. – Если задолжал хороший мастер – отправляют в цех, работать за еду и жилье, пока не возместит весь долг. Задолжавшую женщину знатного происхождения могут сделать служанкой во дворце ишмы или его вельможи, менее знатную – отправить работать у кого-нибудь из мастеров. А если с человека совсем взять нечего, а долг очень велик – ставят ему на ладонь клеймо и выгоняют прочь из столицы. С таким клеймом он не сможет нигде в Ишмирате ни купить дом, ни жениться, ни торговлей заняться… Свести клеймо не может ни мастер, ни лекарь, оно сквозь любой ожог проступит. Ну, киморт-то, конечно, легко его изведёт, но, если кто прознает, потом этому киморту перед цехом придётся объясняться и выплачивать долг вместо заклеймённого… Погодите, – нахмурилась Фог, только сейчас осознав суть вопроса. – Вы хотите сказать, что вам определили такое жестокое наказание – за долг?
Лекарь полуобернулся на ходу. В дрожащем свете масляной лампы лицо у него казалось грубой каменной маской с беспросветно-чёрными провалами глаз, а рот был похож на кривую трещину.
– За долг. Только этого долга не было, пока я жалобу в совет не подал на…
Договорить лекарь не успел. Охранник из свиты Абир-Шалима, до того вышагивавший рядом с завидным равнодушием, вдруг на треть вытащил из ножен клинок и коротко сказал что-то на пустынном наречии. Лекарь тут же отвернулся и накинул на голову капюшон.
А Фог вдруг разозлилась разом за всё – за ложь Дуэсы, за тоскливые сны, за жару, за душные благовония, за изворотливость старика из совета и за отраву в пище.
– Скажи ему – пусть договаривает, – коротко приказала она, прикидывая, как бы намертво склеить у охранника клинок с ножнами, да и губы заодно.
Рыжий беззвучно усмехнулся:
– Давай ещё топни ножкой, брови нахмурь и одежду с одного плеча приспусти, словно капризная наложница, – тут он замолк, точно задумался. – А впрочем, и правда, разозлись, что ли. Покричи на этого охранника. Пусть они тебя самодуркой считают, этакой девочкой с севера – капризной, но не опасной. С тебя-то не убудет – а мне наверняка пригодится то, что может рассказать этот лекарь.
– Обойдёшься, – хмыкнула Фог, разом остывая. Ей подумалось, что Сидше бы такого точно не одобрил… Да и Алаойш тоже. – Всё равно охранник наверняка останется на улице, не пойдёт же он к умирающему.
– Как знаешь, – вздохнул рыжий немного разочарованно.
Улица вильнула напоследок и упёрлась в приземистое здание из белого камня. Узкие окна были наглухо закрыты ставнями. На двери ярко-алой краской были нарисованы три вертикальные черты, пересекающие круг.
– Знак смерти, – шепнул Иаллам. – Твои защитные штучки точно работают, а, киморт?
– Должны, – так же тихо ответила Фогарта. – Я рискую больше тебя. Меня нельзя будет вылечить морт. Скажи охраннику, чтоб остался здесь.
– И по какой причине? – выгнул бровь рыжий.
– Придумай что-нибудь, – отмахнулась Фог.
Выражение лица у него стало мечтательным. Немного поотстав, Иаллам вполголоса обратился к охраннику, доверительно придерживая его за отворот верхней накидки. Певучая речь мёдом растекалась по нёбу, почти ощутимая на вкус… Хаким, слушая, что плетёт чужаку хозяин, всё ниже и ниже опускал голову и как-то странно трясся. Лекарь нет-нет да и оглядывался на Фог, и глаза его становились всё более круглыми.
Тем не менее охранник так и остался на улице, даже не сделав попытку перешагнуть порог. Спускаясь по лестнице вслед за лекарем в подвал, Фогарта улучила момент и схватила Иаллама за рукав.
– Ты что ему наговорил?
– Да слухи пересказал. Сказки про кимортов, – невозмутимо ответил рыжий. Светлые глаза его азартно блестели. – Что, мол, для некоторых ритуалов кимортам разоблачаться приходиться. И женщины-киморты, чтобы свою честь сохранить, напускают на мужчин слепоту, а заодно и немощь. И слепота-то потом проходит, а вот с женщиной свидетелю уже возлечь не суждено, разве что… Ты правда дальше хочешь слушать, а?
– Нет, – честно сказала Фог. – Я теперь думаю.
– И о чём же? – хмыкнул рыжий.
– О том, как и впрямь немощь напустить… – Фогарта выдержала многозначительную паузу, торжественно и бессмысленно глядя в пространство. Иаллам ощутимо напрягся. – Языковую немощь. На тебя. Тоже мне, шутник.
– Для тебя стараюсь, – обиделся Иаллам. – Эй, куда! Тут ступеньки нет. Вот так! Держись-ка лучше за меня пока что. Вот внизу окажемся – сколько угодно отшучивайся.
Лестница оканчивалась небольшой площадкой. Там лекарь снял верхнюю накидку, надел другую, более плотную, белую, и повязал на лицо что-то вроде полумаски, закрывающей рот и нос. Предложил он переодеться и другим, но Иаллам отказался жестом – за всех. Лекарь собрался было постучать в дверь, но Фогарта его остановила и попросила рыжего перевести её вопрос.
– Ты начал говорить о долге перед советом и о какой-то жалобе. Сейчас некому тебя подслушать. Поведай нам окончание своей истории, пожалуйста.
Лекарь недолго колебался с ответом – видно было, что ему давно не терпится хоть кому-то рассказать.
– Тут и слушать особенно нечего, – зло произнёс он, точно выплёвывая слова. – Я был аптекарем, безродным, но удачливым. Торговля моя шла хорошо. Но своего помещения для аптеки у меня не было, и я снимал нижний этаж у одного почтенного горожанина… И однажды, когда пришло время платить за аренду, этот горожанин вдруг запросил втрое больше обычного. Я пожаловался в совет, а «почтенный», видно, уже приплатил кому надо. Прошение моё разбирали три луны, и под конец я был весь в долгах – пришлось дело своё продавать. А мне обидно стало – я в доме своём дверь запер накрепко и не пускал никого. Дурак был. Совет строго карает тех, кто против него идёт. Вот и достал кто-то из сундуков старинный свод законов, а там за большие долги в назидание для других преступника жестоко казнят. С ужасом ожидал я расправы – целую луну! Но обо мне словно забыли. А как эпидемия началась – вспомнили и отрядили врачевать больных. Так что будьте осторожнее с советом, госпожа киморт, – неожиданно просто закончил лекарь. – Они платить не любят. Вот брать – любят.
– Я учту, – пообещала Фог.
Лекарь отвернулся, поправил маску и заколотил в дверь молотком по медной пластине, торопливо выкрикивая что-то.
– Он прав, – шепнул Иаллам. – Этот Абир-Шалим – та ещё змеюка.
– Не люблю таких.
– А кто любит? – неожиданно развеселился рыжий, но тут дверь наконец отворилась.
На пороге показалcя человек неясного пола, чернокожий и высокий, в таком же мешковатом белом наряде и в маске, как у лекаря. Человеку на вид было лет триста, но Фогарта смутно подозревала, что столько не живут даже загадочные пустынные дикари.
Но через секунду все посторонние размышления вылетели у неё из головы.
Посреди комнаты на каменной плите лежал больной. И выглядел он…
…Поначалу Фог показалось, что перед нею ребёнок. Но вскоре она поняла, что это взрослый мужчина, только иссохший страшно. Веки у него словно вообще отсутствовали, а глаза были похожи на две чёрные, сморщенные ягоды аргаста, такие же мелкие, не больше ногтя большого пальца. В верхней части живота кожа лопнула, обнажая желтоватую кость в коричневых волокнах. Даже густой запах благовоний не мог перебить кисловатую вонь, как от дохлой ящерки, перележавшей на солнце.
– Он живой? – тихо спросила Фог.
Иаллам тяжело сглотнул и перевёл вопрос. Лекарь кивнул.
Сделав знак, чтобы все остальные отошли, она приблизилась к больному, призвала морт и сгустила её, как для осмотра, наделяя сгусток мыслью и стремлением. Затем погрузила в сгусток руку – точно перчатку надела – и, инстинктивно задержав дыхание, склонилась над каменным ложем, а затем провела раскрытой ладонью на волосок от кожи больного.
Фог приготовилась искать долго и упорно, однако нашла почти сразу. В правом глазу несчастного пряталось нечто, обёрнутое во многие слои морт, горячее и злое. Оно то проваливалось вглубь черепа, то выныривало на поверхность, словно плоть для него была столь же легко проницаема, сколь и воздух. Прикусив губу, Фогарта медленно, как учил Алаойш, погрузила в это «нечто» частичку своей морт – тоньше волоса – и открылась для понимания, впитывая любые намёки на мысль и стремление, вложенные в гибельный «сердечник» болезни.
«Расскажи мне».
И чуждая морт откликнулась.
Фог испуганно отдёрнула руку, и связь порвалась. Незримое для обычного человека «нечто» завибрировало в глазнице, точно готовясь выстрелить в новую жертву.
– Иаллам, – позвала тихо Фогарта. – Скажи, ты мне веришь? В мою силу и умение?
Рыжий шагнул ближе, хотя видно было, что ему не по себе.
– Не то чтоб верю, но выбора нет. А что?
– У меня есть просьба. Необычная.
Он сглотнул. Фогарта на секунду увидела себя со стороны – полусеверянку-полуишмиратку с раскосыми светлыми глазами и недостаточно бледной для красавицы кожей; пальцы нервно теребят край блёкло-серой накидки, из-под которой выглядывает ярко-бирюзовый лоскут нижнего одеяния и…
– Говори, киморт.
– Одолжи мне своё тело. На одну ночь.
К чести Иаллама, он не отшатнулся, не выругался, не закричал сразу «Ни за что!», а просто рассмеялся и скрестил руки на груди:
– Ты же ведь не о ночи любви просишь.
– Нет, – серьёзно ответила Фогарта, чувствуя себя туго натянутой струной. Разгадка была уже на кончике языка, нужен был только один опыт, чтобы подтвердить предположение. – О ночи доверия. Я, кажется, нашла то, что здесь принимают за «болезнь». Мой учитель рассказывал мне о таких… – она запнулась, – … объектах. Уничтожить этот объект я способна хоть сейчас. Но мне нужно рассмотреть механизм его действия, изучить слабости. Тогда я смогу создать средство, которое будет «очищать» больных и без моего участия. Я должна увидеть самое начало цикла. Искать подходящего больного среди горожан придётся слишком долго, и ещё… ещё я должна ему доверять. Возможно, мне придётся лгать о результатах, чтобы Абир-Шалим ничего не узнал. И… – Фог осеклась, лихорадочно подбирая ещё доводы, чтобы убедить Иаллама. Ей нужна была не безропотная жертва для опытов, не страдалец, не предатель, не глупец, не трус…
«Напарник».
– Ты хочешь поместить его в меня. Зерно болезни, – неожиданно ровно произнёс Иаллам.
– Да, – призналась Фог. – Пока я могу выбирать. Ещё немного, и оно само выберет нового носителя. Я не хочу упускать такой шанс решить всё быстро. Ты мне поможешь?
Иаллам стянул с себя капюшон, повязку на лицо, герку и посмотрел на Фог – рыжий, усталый и совсем молодой, гораздо моложе, чем показалось тогда, в караване.
Брови и ресницы у него были тоже рыжие.
– Помогу.
Лекарь, Хаким, даже чернокожий старик – все тотчас замерли, словно почувствовав что-то. Фог отвернулась и шагнула к больному, против собственной воли замечая и запоминая каждую трещину в штукатурке, каждую песчинку на полу, каждое выцветшее пятно на каменном ложе или волос, пересекающий запрокинутое к потолку лицо… Рот страдальца был точно глубокая рана в давно запёкшейся корке, а зубы выглядели слишком белыми и ровными, и от этого контраста к горлу подкатывала тошнота.
А ещё он дышал. Пока что дышал.
Не отводя взгляда от больного на ложе, Фогарта вновь сгустила морт и наделила её новым стремлением. Тёмно-лиловые потоки обволокли зерно болезни, заключая его в прочную сферу.
– Иаллам, подойди.
Рыжий сделал несколько шагов, словно через силу, и остановился.
– Если ты сейчас скажешь, что больно не будет, я тебя точно ударю, – он улыбался, но смотрел куда угодно, только не на умирающего.
Вместо ответа Фогарта прикоснулась к щеке Иаллама кончиками пальцев и погладила, словно успокаивая… а потом резко, чтобы не успеть передумать, вложила в его грудь сферу с зерном болезни.
Иаллам прерывисто выдохнул и закашлялся.
– Как ты себя чувствуешь?
– Как? – переспросил он. – Как обычно, наверное. А как должен?
– Сейчас и узнаем, – спокойно ответила Фог, скрывая волнение. – Спроси, есть ли здесь свободные комнаты с хорошим освещением. И чтобы там было окно, – торопливо добавила она. – Обязательно.
Таких комнат в здании не оказалось, и пришлось возвращаться во дворец. Всё это время Фогарта глаз не спускала с Иаллама. Телохранителя он отослал – не просто так, а с заданием, как ей показалось. Комнату люди из совета предоставили роскошную – большую, с высоким потолком и с добрым десятком светильников вдоль стен. Пока слуги застилали низкое ложе и наполняли водой бадью у стены, Фог сидела на подоконнике, поглядывая то на подозрительно бледного Иаллама, то на светлеющее небо над городом.
– Ждёшь чего-то? – спросил рыжий нарочито жизнерадостным голосом. «Зерно» болезни пока ещё дремало в плотной оболочке морт.
– Жду, – кивнула Фог. – Свой сундук. Вот, кстати, и он.
Тёмное пятно, которое издали можно было принять за большую птицу, вдруг резко нырнуло вниз, к самым крышам. Послышался хруст черепицы.
Иаллам сощурился и хмыкнул:
– Не боишься, что у тебя потом из оплаты вычтут?
– Пусть сначала докажут, – сосредоточенно ответила Фог, вслушиваясь в пульсацию такой знакомой морт. – Это им ещё повезло, что сундук догадался взлететь повыше… А то парой дыр в крыше они бы не отделались.
– Догадался? – недоумённо вздёрнул бровь Иаллам.
– Ну да, – кивнула Фогарта немного смущённо. – Конечно, это невозможно, но мне кажется, что он постоянно учится чему-то новому. Ну, как собака.
Одно воспоминание потянуло за собой другое – Ора, её тихая смерть, сброс Алаойша… Лишь усилием воли Фог заставила себя не думать об этом.
– Почему нет, – философски пожал плечами рыжий, и в глазах у него – впервые за последние несколько часов! – промелькнула искра настоящего веселья. – А тормозить твой сундук не собирается?
– Должен, – неуверенно предположила Фог и, приглядевшись, охнула: – В сторону! В сторону от окна, быстро!
…противоположную стену сундук, конечно, не пробил, но слугам пришлось искать другую бадью и заново наполнять её водой.
Когда все посторонние удалились, Фогарта проверила запасы воды и питья, очистила воздух в комнате и запечатала её морт, вмуровав по углам четыре капсулы с мирцитом. Затем приказала Иалламу раздеться – он хмыкнул, но послушался – и лечь на покрывало. После этого надела окулюс, подрегулировала колёсиком чёткость – и развеяла сферу вокруг «зерна» болезни.
Следующие два дня превратились в кошмар безысходности.
Растревоженное чужеродной морт, «зерно» росло стремительнее, чем лекари описывали это в своих дневниках. Через четыре часа у Иаллама началась лихорадка. Его постоянно терзала жажда, а покрывала намокали от пота быстре, чем Фог успевала их высушивать и очищать. От окулюса у неё заболела голова, но искать целебные снадобья Дёрана на дне сундука было некогда.
Как выяснилось почти сразу, «зерно» не было чистым сгустком морт – его сердечником оказалась капля неизвестной жидкости, летучей и весьма едкой. По свойствам она слегка напоминала эфиры, но явно была преобразована волей киморта. В спящем состоянии оболочка из морт сковывала жидкость. Когда же «зерно» пробуждалось, то капля-носитель растворялась в крови заражённого и начинала медленно вытеснять из тела все жидкости, заменяя их разреженной морт. Когда изменения становились близки к необратимой стадии, жидкость, понукаемая заложенным в морт стремлением, скапливалась в глазницах – сначала в обеих, затем собиралась уже в одной… Морт постепенно стягивалась обратно, и тело высыхало. Жертва «болезни» превращалась в живую мумию.
И «зерно» отправлялось искать следующую жертву.
Пока длились приступы лихорадки, Иаллам ещё держался стойко – отвечал на вопросы о самочувствии подробно и ясно, даже шутить пытался. Но затем у него начались боли – жидкость выходила из тела слишком быстро, и мышцы не успевали приспосабливаться. Фог внимательно наблюдала за процессом и запоминала всё в мельчайших подробностях, как могут только киморты.
«Лишь бы не упустить точку невозвращения… лишь бы не упустить…»
К следующему полудню Иаллам, исхудавший едва ли не до костей, сломался. Он то стонал в полузабытьи, то хватал Фог за полы одежды и просил сбивчивым, хриплым шёпотом:
– Прекрати это… пожалуйста, прекрати… я не хочу умирать, вынь это из меня… оно жрёт меня изнутри, я чувствую!.. Прошу тебя, прекрати…
Фогарта поила его прохладной водой, гладила по слипшимся волосам и просила потерпеть. Один раз он попытался ударить её ножом, спрятанным под ложем, но промахнулся.
Себя он в тот момент уже не помнил.
…когда глаза Иаллама стали темнеть, Фогарта с облегчением выдохнула – и одним движением уничтожила и вредоносную морт, и каплю-сердцевину. Рыжий после этого ещё метался в полубреду некоторое время, а потом затих. У Фог ушло ещё почти два часа на то, чтобы восстановить его тело и баланс жидкостей, насколько это позволяли её умения киморта. Когда дыхание Иаллама выровнялось, она завернулась в край покрывала и уснула – на том же ложе, и во сне продолжая касаться чужой руки.

Когда Фогарта пробудилась, за окном разгорался очередной рассвет. Иаллам, полностью одетый и спокойный, сидел на краю ложа и перечитывал записи лекарей. Он был худ и бледен, однако больным уже не выглядел.
– Проснулась? – хрипло спросил он и поморщился – в горле у него, видимо, всё ещё першило. – Сколько времени прошло? Мне кажется, что с десятидневье, не меньше.
Фог села, нервно кутаясь в пропахшие чужим потом одеяла, и мысленно потянулась к мирцитовым капсулам.
– Два дня, – ответила она, прикинув скорость расходования энергии. – Наверное, я всего несколько часов проспала… Ты сам-то давно встал?
– Небо ещё тёмное было, – вздохнул Иаллам и отложил записи, всё ещё не глядя на Фогарту. – Ты узнала, что хотела?
– Почти всё, – неохотно уточнила Фог. – Мне повезло, на самом деле. Я слышала о таких «зёрнах» от своего учителя. В юности он много путешествовал по югу, потому что интересовался пятидневной войной… Это не болезнь, Иаллам. Это оружие.
Рыжий задумчиво ковырнул ногтем переплёт тетради.
– Что-то я раньше о таком оружии не слышал.
– Причина простая – оно не слишком действенное, – пожала плечами Фогарта. – Если киморт озаботится хотя бы несложной защитой и не заразится сам, то с «зерном» он справится легко, ведь в обычных условиях развивается оно крайне медленно. А при появлении любой новой болезни в первую очередь кого зовут? Киморта.
– В пустыню киморты почти не заглядывают, – невесело усмехнулся Иаллам. – Я за шесть лет только тебя одну и встретил. Хотя, говорят, в Кашиме время от времени появляются на рынке рабов одурманенные мальчики и девочки с талантом.
Фог содрогнулась от омерзения:
– Возможно. Только одурманенный киморт не может обращаться с морт – а значит, он становится просто редкой игрушкой…
– Тогда тем более, – вздохнул рыжий. – Здесь, на юге, такая эпидемия может выкосить целый город, а то и несколько.
– Несколько… Вряд ли. Вне человеческого тела или особого хранилища «зерно» долго жить не будет. Как только израсходуется запас морт в оболочке и развеется стремление – жидкость из сердечника испарится.
– А это интересно, – оживился Иаллам и подвинулся ближе, становясь похожим на себя прежнего – уверенного, рискового и смешливого. – Значит, эту заразу выпустили в город недавно?
Фогарта кивнула:
– Судя по всему. И вот ещё что. Помнишь, Абир-Шалим сказал, что первыми умерли мастера? Думаю, это не простое совпадение.
– Считаешь, он знает, откуда взялась зараза?
– Наверняка. Будь то действительно болезнь, я бы ещё усомнилась – мало ли откуда забрёл в город разносчик заразы? Но мы имеем дело с оружием. И погибшие мастера… – Фог задумалась. Ответ вертелся на кончике языка.
– Догадываюсь, как обстояло дело, – мрачно вздохнул Иаллам и машинально пригладил волосы. – Абир-Шалим раскопал какое-нибудь хранилище времён той самой пятидневной войны. Понял, что оно имеет отношение к кимортам, и согнал мастеров, чтоб они разобрались – какую часть сокровищ продать можно, какую – использовать, а к какой лучше и не прикасаться. А мастера случайно разбудили «зёрна»…
Фог хотела запротестовать – мол, не совершит мастер такой глупости! – но затем вспомнила Калума с корабля Сидше. Некоторые мастера из Дабура тоже были рабами…
– Возможно, ты прав, – нехотя согласилась она. – Но ведь ничего теперь не докажешь. Вряд ли Абир-Шалим так просто сознается.
– А это предоставь мне, – неожиданно зло усмехнулся Иаллам. – Лечи горожан, а мы с Хакимом пока разузнаем, что к чему… Кстати, ты проверила вон те фрукты и мясо? Их есть можно? Я, кажется, сейчас от голода умру. И от жажды. И от… – рыжий покосился на неё и почему-то быстро отвёл взгляд в сторону. – В общем, я теперь понимаю, что значит «заново родиться». Столько разных желаний сразу появляется, – улыбнулся он криво.
Чувство вины кольнуло Фог в самое сердце.
– Прости.
Уголки губ у него резко опустились вниз.
– А что «прости»? Я не ребёнок. Знал, на что шёл. И про эпидемию в Дабуре слышал давно – с открытыми глазами сюда отправился, понимая, что могу не вернуться. И так повезло – живое божество встретил.
– Я такой же человек, – перебила его Фогарта и уткнулась лицом в колени, скрывая пламенеющие щёки. – Даже слабее. Настоящего мира не знаю.
– Это у вас, может, так считают. Там, где жизнь сытая и чудеса не в диковинку. А я, хоть и по свету мотаюсь, но родился на севере и вырос на юге. Там – вечные усобицы, здесь… Здесь даже хуже. Никакой власти нет, кроме конклава, а он далеко. – Иаллам умолк ненадолго, а затем продолжил – куда тише: – Немногое я из детства помню, но одно в душу запало навсегда. Это случилось, когда взбунтовался младший сын лорги, к которому была приписана наша деревня. Не знаю, до чего там старшие договорились, но в итоге солдаты её подожгли и вокруг встали, чтоб не сбежал никто, – зашептал Иаллам, обнимая Фог и прижимаясь щекой к её виску. – И вдруг явилась посреди огня она – точно снежная дева, вся белая, только глаза красные. Огляделась – и огонь погас, сам собой. А за околицей эти сидели… Собственными поясами связанные. И я на всю жизнь запомнил это, Фог, – пламя кругом, избы обрушенные, запах палёного… И она – белая, спокойная. А ты говоришь – люди.
Фог с трудом сглотнула.
– Я другая. Я даже не киморт ещё. Ученица.
– А об этом не тебе судить.
Фог не нашлась, что ответить.
Скудный завтрак доедали в молчании. Потом по очереди искупались в бадье – Фог дважды собирала, очищала и грела воду. И лишь затем, освежившиеся и переодетые во всё чистое, они вышли.
Под дверями дожидалась целая делегация – вельможи и врачеватели, слуги и телохранители. Хакима среди них не было, зато был тот самый осуждённый за долги аптекарь.
– Получилось? Вы нашли лекарство, о ясноокая госпожа? Нашли ведь? – первым подскочил он и затараторил. Иаллам едва успевал переводить. После тишины и прохлады запертой комнаты у Фогарты голову повело от обилия запахов, звуков и от жары.
– Да, лекарство я нашла. Остальное расскажу только господину Абир-Шалиму. Зови его.
Рыжий выступил вперёд и начал переводить ответ – певуче и изысканно, как всегда. Судя по длине речи, цветистостей он добавил немало. Но Фог было не до того – не свалиться бы от усталости.
За Абир-Шалимом, конечно, тут же послали.
На сей раз совет принимал Фогарту в огромном, роскошно украшенном зале. Яств и вин было столько, что она не успевала проверять на яды всё, и несколько глотков из вежливости сделала, понадеявшись на удачу. Впрочем, несмотря на обильное угощение, толком поесть ей так и не удалось – поток вопросов Абир-Шалима оказался неиссякаемым, а Фогарта никогда не была сильна в составлении речей, цель которых не рассказать как можно больше, а утаить.
– Значит, вы говорите, что болезнь очень опасна, о ясноокая госпожа?
– Крайне, – сурово ответила Фогарта. – Она может уничтожить весь город, если срочно не принять меры. Воистину, воля морт к вам благосклонна, раз она прислала меня. К слову, об оплате. Нельзя ли выдать мне часть обещанного прямо сейчас? Желательно в драгоценных камнях, они нужны для опытов. Если у вас есть мирцит, он тоже подойдёт.
Оплата оказалась безупречным способом отвлекать Абир-Шалима от сути беседы. Как только речь заходила о деньгах, он расплывался в сладчайшей из улыбок и сразу забывал о всех своих вопросах.
В итоге за несколько часов удалось выторговать небольшую отсрочку перед лечением – до следующего утра – и заполучить четверть оплаты в розовых и голубых топазах. Камней набралась целая шкатулка, и некоторые были величиной с ноготь большого пальца.
Для ночлега Фог выделили обширные покои с тремя запирающимся комнатами – для неё самой, для переводчика Иаллама и для телохранителя Хакима. Отделаны покои были ярко-алым бархатом с чёрными вставками; впрочем, бархат Фогарта перекрасила сразу – в нежно-зелёный цвет, заодно и закрыв комнату пологом морт.
– Алаойш частенько ругался, когда я покраской занималась, – призналась она со вздохом. – Но это у меня всегда очень хорошо выходило. Я и при первой-то встрече у него одежду перекрасила в ярко-жёлтый цвет… Ой, – поздно спохватилась она, сообразив, что впервые назвала Иалламу имя своего учителя.
Однако рыжий только отмахнулся от неё.
– Забавы… Меня другое беспокоит. Куда Хаким делся? Пора бы ему уже и вернуться.
Фог задумчиво обняла изумрудно-зелёную подушку и уткнулась в неё подбородком. Прохладная комната в лиственных оттенках сейчас немного походила на сад в родной Шимре. Только странные белые купола дворцов на фоне закатного неба за окном напоминали о том, что до Ишмирата долгие, долгие дни пути.
– А куда ты его отослал, если не секрет?
– Секрет, – неласково буркнул Иаллам и взъерошил волосы у себя на затылке. Фог подумала, не перекрасить ли в зелёный и одного наглеца, но потом великодушно простила. – Слухи собирать я его отправил, – сдался Иаллам наконец. – И столько дней ни вести, ни знака. Странно.
– Я могу его поискать – своими способами, – предложила Фогарта неожиданно для самой себя и тут же смутилась. – То есть попробую поискать. В последний раз у меня не очень хорошо вышло.
– А кого ты искала? – заинтересовался Иаллам.
– Учителя, – ответила Фог таким голосом, что рыжий понятливо проглотил следующий вопрос.
Маятник обнаружился на самом дне сундука, причём в разобранном виде. На сборку ушло полчаса. За окном окончательно стемнело, и рыжий прошёлся по комнате, запирая ставни и поджигая светильники.
– У тебя есть какая-нибудь вещь, принадлежащая Хакиму?
– Он мне не жених, чтоб я его платки на память сберегал, – хмыкнул Иаллам. И продолжил неохотно: – Ну, есть. Сапог его рваный. У меня заплечная сума посвободнее, вот он мне его и сунул. Хотели в городе починить, но не сложилось… Пойдёт?
Смотрел он при этом так серьёзно, что Фог, сделав над собой невероятное усилие, даже смогла не рассмеяться.
Удивительно, однако настроить маятник получилось почти сразу. Фог раскрутила его, мирцитовая капсула завибрировала – и почти сразу пошла такая отдача, что прибор чуть не разорвало.
– Неужели опять, – она виновато покосилась на Иаллама. – Дай-ка я тебя поищу.
Немного изменив стремление, она вновь качнула маятник, но на сей раз он чётко указал на Дабур. Попробовала найти Сидше – неохотно, но неотвратимо указатель дополз до отметки «оазис Кашим» и жалобно задрожал.
А Хаким как в воду канул.
«Как в воду», – леденея, осознала Фогарта.
– Слушай, я не уверена, но, кажется, твой телохранитель мёртв.
Сапог выпал у Иаллама из рук и утонул в зелёных покрывалах.
– Ты уверена?
– Человека необратимо изменяют лишь два явления – сброс и смерть, – полушёпотом ответила Фог. – Хаким не был кимортом.
Иаллам ничего не сказал и даже в лице не изменился. Только поднял с пола скомканное покрывало и начал аккуратно сворачивать его. Затем разобрал подушки по оттенкам и размерам, зачем-то переложил все фрукты в одну миску и выстроил из лекарских записей кривую башню. Окинул её тем же невидящим взглядом – и отошёл к окну.
Наблюдать за этим было отчего-то стыдно.
Разбудил Фогарту он на рассвете – полностью одетый, как для путешествия.
– Я собрал свои вещи, собери свои и ты, – серьёзно посоветовал он. – Так, чтобы в любую минуту можно было уйти из города. Мне сегодня нужно будет кое с кем из верных людей встретиться, поэтому придётся нам придумать, как тебе обойтись без переводчика.
– Скажешь им, что меня за работой отвлекать нельзя, – пожала плечами Фог. – Выделят мне комнату и будут носить больных прямо туда. А как этот город водой обеспечивается, не знаешь? Водопровод есть или по старинке на колодец ходят?
Иаллам задумчиво поскрёб подбородок.
– Да вроде колодцами пользуются.
– Плохо, – вздохнула Фог. – Значит, лёгкого пути не будет. Придётся мне каждое зерно отдельно удалять…
– А, так тебе общее место нужно? – догадался Иаллам. – Ну, что-то такое, с чем каждый в городе имеет дело? Про это я разузнать могу, да и есть одна мыслишка. До вечера потерпишь?
– Потерплю, – согласилась Фог с некоторым разочарованием. И добавила про себя:
«Но устану настолько, что мне уже не до решений будет».
И вновь пошло всё по накатанному кругу – делегация у дверей покоев, сладкие улыбки Абир-Шалима, завтрак, удушающе густые благовония и жара. Фог не оставляло ощущение, что на неё смотрят как на жертвенную зверюшку, что зарежут к празднику в определённый день и час, а до того будут откармливать, холить и лелеять.
Впрочем, любые её просьбы пока выполнялись беспрекословно. Для приёма больных выделили не комнату, а целый зал с двумя выходами – через один больных вносили, а через другой выносили. Фогарта, обернувшись пологом из морт для защиты от «зёрен», села на огромный бархатный мешок, который отчего-то назвали «креслом». Перед ней лежал ковёр в чёрно-красных ритуальных орнаментах – на него собирались укладывать заражённых. На взгляд столичного киморта, всё это отдавало какой-то дикостью, но Фог стойко молчала и делала вид, что так и надо. В углу она создала образ Иаллама, раскачивающего маятник-поисковик, а настоящий Иаллам с самого утра куда-то исчез.
– Вылечить я смогу всех. Однако оправится человек от истощения или погибнет – сказать не могу, – предупредила Фогарта ещё за завтраком. – Лечение – одно дело, создание нового тела – совсем другое.
Абир-Шалим, хоть и явно был недоволен такой новостью, возражать не стал и пообещал, что глашатаи объявят о словах «ясноокой госпожи» на всех площадях.
Так и сделали, вероятно; к полудню в зал, где принимала Фогарта, потянулись люди.
Сначала привезли самых тяжёлых – тех, кого «зерно» уже почти выпило. Их содержали в многочисленных «домах смерти», куда свозили заражённых со всего города. У этих, высохших до костей, уже почти не оставалось шансов на выздоровление, и Фог скрепя сердце только уничтожала само «зерно». Она надеялась сберечь силы для тех, кому ещё можно помочь.
После десятка больных её перестало тошнить от одного вида живых мумий; после двух десятков она научилась прикасаться к сморщенной коричневой коже, сберегая морт за счёт прямого контакта; на исходе второй сотни она не чувствовала ничего, кроме усталости. А больных меньше не становилось…
Но в один прекрасный момент Фогарта с лёгким удивлением поняла, что не может прикоснуться к морт: лиловатые пряди просачивались между пальцами, точно цветной туман.
– Пусть все выйдут, – сказала она как можно громче и чётче, но даже на её взгляд это прозвучало жалобно. – Немедленно… – из-под капюшона очередного просителя показалась подозрительно знакомая рыжая шевелюра. – Кроме него.
Спорить, как ни странно, никто не стал – немало этому способствовало присутствие охранников, вооружённых до зубов. Одну просительницу, которая привела больную дочь, совсем ещё маленькую девочку, вытолкали наружу буквально пинками, но сил на сочувствие у Фогарты уже не осталось. Когда наконец дверь закрылась за последним из посторонних, Иаллам скинул капюшон и приблизился.
– Сможешь идти?
Даже тишайший шёпот отдавался в голове набатом.
– А у меня есть выбор?
Иаллам жёстко усмехнулся.
Иллюзию в углу Фогарта свернула самым грубым способом – выдернула из щели в полу мирцитовую капсулу поддержки и раскрутила её.
Ноги подкашивались и гудели.
«Если сяду – встать больше не смогу».
Рыжий ничего говорить не стал, только неодобрительно цокнул языком. Не глядя на неё, он принялся складывать в заплечную суму инструменты, детали маятника, опустевшие капсулы, лекарские записи… Некоторое время Фог отстранённо наблюдала за этим, привалившись спиной к стене. Затем сознание померкло, и мир словно бы распался на ворох цветных лоскутов: образов, звуков, ощущений.
… Пустой и гулкий зал со сводчатым потолком – рыже-красный, точно кровью облитый из-за отсветов углей в жаровнях; высокий порог, за который цепляются мысы башмаков; глухое отчаяние – до повозки сорок шагов, сорок невозможных шагов по гладким, выпуклым булыжникам мостовой; скрип колёс, мерное покачивание, костлявое плечо Иаллама и монотонный шёпот, частью на лорги, частью на скверном шимри:
– … а в городе уже говорят о чуде. Двести тридцать мертвецов вернулись в царство живых, потому что к ним прикоснулась ясноокая дева, у которой из-за правого плеча встаёт солнце, а из-за левого – полная луна. Жрец из храма Пяти Ветров обещает высечь в камне лик прекрасной чужеземки, посланной богами. А ещё люди вспоминают другого киморта, который пришёл с тьмой в одной руке, с огнём – в другой и обратил в ничто дворец почтенного торгового советника Хелмар-Левина арх Тонто вместе со всеми обитателями.
Иаллам рассказывал – словно ребёнка успокаивал, и гладил Фог по волосам, и поил её сладковатой водой из своей фляги.
– Хаким… ты нашёл Хакима? – спросила Фогарта, когда туман в голове немного рассеялся.
– Хаким познал покой, – коротко ответил рыжий, продолжая поглаживать её по волосам. – Не превозмогай себя. Время есть. Поговорим позже.
Это значило: «Нашёл, но расскажу обо всём там, где нас не смогут подслушать».
Возничий как нарочно гнал тхаргов долгими кружными путями, и Фог даже умудрилась немного поспать. Головная боль, увы, никуда не делась, однако чудовищное напряжение рассеялось. Морт снова начала слушаться мысли, пусть и неохотно. А вскоре напомнило о себе и чувство голода.
– Эй, киморт, просыпайся! Мы приехали.
В отсутствие Фогарты войти в её покои никто и не пытался, и это было удивительно. Защитный полог остался нетронутым. Он послушно раскрылся, впуская хозяев, и тут же сомкнулся вновь. Сундук приветственно клацнул тяжёлой крышкой.
«Почти как дома».
Воспоминания резанули, точно бритвой.
Посылать за ужином слуг Иаллам не стал. Во фляге у него было ещё достаточно воды, а в свёртке на дне сумы – вяленого мяса, фруктов и сухарей, и эта скудная трапеза показалась более приятной, чем самый роскошный пир в присутствии изворотливого Абир-Шалима.
– Так что с Хакимом? – спросила Фог, когда на тарелке остались только желтоватые полоски вяленой ригмы – сладкие, но слишком жёсткие.
– Нашёл место, где его убили, – ответил рыжий, отводя взгляд в сторону. – Ты права была, киморт. В первый же день достали, твари… Он только до трактира успел дойти и с пьяным купцом поболтать. Там же, в зале, налетел на него какой-то стражник – ну, из этих сухолицых верзил. Вышли они на улицу, а там ещё трое было. Наглые, мерзавцы. Даже кровь с брусчатки отмывать не стали. Жаль, я не знаю, куда они его тело подевали.
– Сожгли, скорее всего, или расчленили. Иначе бы маятник хоть на какое-то место указал бы. Вещи он тоже может искать… Ох, прости! – поздно спохватилась Фог и прижала пальцы к губам. Иаллам только отмахнулся хмуро:
– Хаким был опытным телохранителем и знал, что такое опасность. Он был готов к смерти – как готов к ней и я… Мы с Хакимом два года в связке работаем. Теперь мне конклав другого телохранителя назначит – если я выберусь отсюда.
Фог резко отставила пустую пиалу и схватила Иаллама за руку. Пальцы у него оказались горячие, сухие и жёсткие, словно болезнь всё ещё выжигала тело изнутри. Но даже сейчас, когда он был измучен и истощён, отрезвляюще ярко ощущалась разница в физической силе между опытным бойцом и кимортом-учёным.
– Ты выберешься. Я обещаю.
«Сила бывает разная».
Он мягко высвободил руку и откинулся на подушках, салютуя полупустой пиалой. Из-за цвета покрывал, занавесей и подушек глаза его тоже отсверкивали зеленью. Губы кривила неприятная усмешка.
– Это мне надо такие обещания давать, а не тебе, – произнёс рыжий наконец, и Фог поняла, что злится он не на неё – на собственное бессилие. – Ладно. Забудь. Давай лучше про дело поговорим. Как тебе городские слухи?
– О чудесном исцелении? – она вздохнула, чувствуя, как вновь наваливается усталость. – Ничего хорошего. Боюсь, что потом это выльется в недовольство. Из тех двухсот выживут, самое лучшее, две трети. А то и половина… Мой учитель, наверное, смог бы исцелить даже тех, безнадёжных, но я пока не умею создавать многосоставные стремления. И силы мне не хватает, – тихо призналась Фогарта. – Я удивляюсь, как смогла продержаться сегодня целых четырнадцать часов. Думала, меня и на половину этого срока не хватит.
Иаллам поставил опустевшую пиалу на пол и задумчиво раскрутил её пальцем.
– Значит, работай меньше. Тебе нельзя так уставать. Я не знаю, когда нам придётся бежать. Может, через десятидневье, а может, через час. Долго ты на тхарге сейчас проедешь?
– За первым же барханом упаду, – неохотно признала Фог. – Ты прав. Извини. Я не должна была себя так выматывать, учитель бы тоже это не одобрил. Я просто боялась, что «зёрна» выйдут из умирающих и найдут себе новые тела. И придётся ждать ещё один цикл, пока болезнь себя не проявит.
Иаллам накрыл пиалу рукой, останавливая вращение.
– Ты поэтому спрашивала о таких местах, где все горожане бывают? Хочешь там… гм… ну, колокол тревожный повесить? Чтоб он звенел, когда чуял «зерно»?
Фогарта растянулась на покрывалах, чувствуя, что ещё немного – и она заснёт прямо на половине фразы, не договорив до конца.
– Колокол? Можно и колокол. Но я о другом думала. Помнишь, я объясняла, как устроены «зёрна»? – Иаллам кивнул. – Уязвимое место «зерна» – та самая жидкость в сердечнике. Состав её таков, что она быстро и легко разносится с кровью по всему телу, даже морт в этом почти не участвует. Но, с другой стороны, жидкость неустойчива – на воздухе она за считаные минуты распадается на безвредные составляющие. Очень легко создать стремление, которое заставляло бы эту жидкость, скажем, выходить с потом или иными выделениями, минуя защитную оболочку морт. На воздухе жидкость распадётся, и «зерно» будет разрушено… Ты понимаешь?
– Нет, – честно признался Иаллам и сощурился. Фог заподозрила, что он устал не меньше её, но держится, потому что не хочет ударить в грязь лицом перед кимортом-девицей. – Но я понял, что ты можешь уничтожать эти «зёрна», почти не тратя сил, тебе только нужен проводник. Что-то вроде колодца, из которого пьют все.
– Если коротко – да, – улыбнулась Фог потолку, краем глаза продолжая следить за Иалламом.
– Ну, а если будет не колодец, а храмовый источник?
Фогарта представила нечто вроде огромной каменной чаши, постоянно наполняемой свежей водой.
«Если вставить в дно пару мирцитовых капсул и хорошенько продумать стремление… Почему бы и нет?»
– Почему бы и нет? – повторила она вслух. – Вопрос в том, как заставить горожан пользоваться источником. Всех, без исключения… или хотя бы только больных, – неохотно поправилась она, осознав, что просит о невозможном.
Иаллам снисходительно фыркнул.
– Предоставь это мне.
Фогарта закрыла глаза и поняла, что в ближайшие восемь часов не откроет их, даже если во дворце начнёт рушиться потолок, за окном пронесётся стадо разъярённых тхаргов или сам капитан Сидше Джай-рон материализуется посредине покоев и вкрадчивым голосом начнёт угрожать её девичьей чести. Все проблемы казались неважными, опасности – надуманными, и только одно продолжало свербеть на границе осознания, между грёзами и явью.
– …тот киморт. Тот киморт с тьмой и огнём… Узнай, зачем он приходил, Иаллам. Это ключ.
– А то я сам не понял… Фогарта? Хм? Эх, ты…

Всё следующее утро Иаллам провёл с ней. Во время завтрака он испросил позволения «вести речи от имени ясноокой госпожи» и долго что-то внушал Абир-Шалиму. Старик тряс татуированной головой и с сожалением причмокивал губами.
Фог улыбалась, точно идол, и наслаждалась горячим травяным чаем со специями, остро сожалея, что нельзя прихватить сосуд с напитком в зал для приёмов.
В конце концов Абир-Шалим сдался. Иаллам довольно ухмыльнулся и тут же исчез, точно призрак, так и не рассказав, о чём, собственно, был спор.
Больных в этот день пришло даже больше, чем накануне: по городу разнеслись благие вести о чудесной целительнице-киморте. Но и умирающих среди них оказалось куда меньше. На сей раз Фогарта не стала себя загонять. Она работала неторопливо и тщательно, за день приняла едва сотню, однако сумела вернуть некоторым из пострадавших зрение. Радости исцелённых не было предела; многие возвращались к ней с богатыми дарами, а кое-кто даже начинал распевать хвалебные песни. Когда она впервые услышала пение, то немного растерялась – благо поблизости оказался тот самый лекарь, осуждённый за долги. Кое-как, на ломаном торговом наречии, он объяснил Фогарте значение песен и дальше уже до самого заката сидел у её ног и помогал управляться с посетителями, вежливо отваживая самых настойчивых почитателей.
К вечеру она чувствовала к нему уже самую искреннюю благодарность. И даже кривой его нос перестал казаться ей зловещим.
Когда наступила ночь, вернулся Иаллам, с хищной улыбкой приказал всех выгнать и утащил «беспримерно уставшую ясноокую госпожу вкушать ночной отдых». Фог даже не сопротивлялась – поняла сразу, что это бесполезно.
– Дай-ка угадаю – хорошие новости? – поинтересовалась она, когда полог морт над покоями сомкнулся.
– Как посмотреть, – хищно оскалился рыжий, перекидывая из руки в руку спелую ригму. – Для Абир-Шалима – плохие. Да и тебя они, наверное, не обрадуют… Габри-Алир арх Салам казнён, вместе со всей семьёй.
Фог не сразу поняла, о ком речь, а когда осознала – горло у неё точно железная рука стиснула.
– Казнён?
– За измену. Якобы, – уточнил Иаллам. – Понятно, что не в измене дело. Почтенный арх Салам, оказывается, скрывал кое-что очень важное. Надёжные люди мне поведали, что в Шуду некий контрабандист передал ему груз для доставки в Дабур. Большую шкатулку. И эту шкатулку наш купец-хитрец вручил Абир-Шалиму в первый же день, после чего оказался в темнице, а затем и на плахе. И семью за собой утянул, к сожалению. Но я записал свидетельства весьма почтенных людей, и если эти бумаги попадут в конклав, то Абир-Шалима ждут весёлые времена.
– Но жён и детей Габри-Алира это не воскресит.
– Зато новых жертв не будет. Ты себя винишь, что ли, киморт? – подозрительно сощурился Иаллам. – Брось. Вот тут уж точно твоей вины нет. Никто не знал, что за посылку везёт этот хитрец. Если бы я знал, то заглянул бы внутрь, и сейчас бы мы с тобой не гадали, что может стоить шести человеческих жизней.
– Это все новости? – холодно поинтересовалась Фогарта, заставляя себя дышать размеренно. Терять лицо перед Иалламом не хотелось. – Если да, то я лучше отправлюсь спать.
– Почти, – уже совсем другим тоном ответил рыжий, уловив перемену в настроении. – Я узнал ещё кое-что… Два года назад в город вошли два северянина, юноша и девушка. С ними был переводчик и проводник. Говорят, что эти северяне были странными, могли творить чудеса, но вскоре они исчезли. А проводник оказался – вот совпадение, да? – братом Хелмар-Левина арх Тонто.
– Торгового советника, чей дом потом спалил киморт? – мгновенно вспомнила Фогарта. Душевные терзания у неё как рукой сняло.
– Хорошая у тебя память, – хмыкнул Иаллам. – Да, именно. И я, кажется, нащупал ниточку, которая приведёт нас к разгадке. В храме Пяти Ветров есть жрица, которая встречалась и с северянами, и с кимортом. Она живёт в затворничестве. Однако ради тебя может прервать своё уединение, потому что кимортов считает посланцами богов. Сегодня утром я уговорил почтенного Абир-Шалима уступить чаяниям горожан и воздвигнуть в храме особую чашу для омовения – якобы твой дар Благодатному Ветру Дождей, которому поклоняются здесь врачеватели и аптекари. Чашу сделают из золота, и оно пойдёт в часть твоей оплаты за исцеление горожан, – совершенно серьёзно добавил Иаллам.
Взгляд у него при этом был такой плутовской, что Фог даже рассердиться не смогла. Только улыбнулась:
– Горазд ты распоряжаться чужими деньгами, я смотрю.
– Так своих нет, – развёл руками Иаллам и засмеялся. – Чашу установят через дюжину дней. Тогда мы и поговорим со жрицей. Раньше нельзя, Абир-Шалим может заподозрить неладное. И если он отважится убить жрицу, то оборвётся последняя наша ниточка.
– Понимаю, – кивнула Фог. – Я буду осторожна.

Иаллам сказал, что пройдёт дюжина дней, но их миновало тринадцать, прежде чем поток страждущих превратился сначала в жидкий ручеёк, а затем иссяк. К концу десятидневья Фогарта могла не глядя уничтожать «зёрна» и почти не уставала к вечеру. С обезвоживанием она теперь справлялась так же легко, как с мелкими царапинами. С лечением глаз дело обстояло хуже, но ослепление наступало только на самых поздних стадиях, а таких больных, к счастью, в последние дни почти не бывало. Один день она целиком посвятила проверке своей теории о «целительном источнике» – встроила мирцитовую капсулу и крупный аметист-фокус в глиняный сосуд с водой и заключила в камне морт с нужным стремлением. Должнику-аптекарю Фог сказала, что это новый способ лечения, а в кувшине – «чудесный эликсир». Лекарь с радостью помог ей напоить «эликсиром» страждущих. Несколько раз стремление пришлось немного изменить, но к вечеру морт в воде уже без остатка разрушала «зёрна».
Больные, правда, сначала испугались обильной испарины – почти такой же, как на последних стадиях недуга. Однако Иаллам торжественно провозгласил это добрым знаком богов. Фог многозначительно простёрла руки кверху, и с потолка излился разноцветный свет.
Для простых горожан этого оказалось более чем достаточно, а вот Абир-Шалим потом весь ужин изображал скорбь и сдержанное неодобрение.
На тринадцатый день к залу для исцелений пришло восемьдесят человек; половину из них терзали не «зёрна», а душевные болезни иного рода. Одна женщина даже попыталась напасть на Фогарту с ножом и отрезать то ли кусок подола, то ли палец ноги.
– То истинная любовь горожан, – пояснил рыжий, когда женщину увели. – В пустыне считают, что даже капля крови удачливого человека может распространить везение на весь дом, где она была пролита.
Фог содрогнулась:
– Обойдусь без такой любви.
– Да кто твоим мнением тут интересуется, – фыркнул он. – И что-то в этом есть… Слушай, а можно я тоже от тебя что-нибудь отрежу? Тебе очень нужно левое ухо?
Только то, что в зале находилась ещё городская стража, замаскированные шпионы Абир-Шалима и с десяток ни в чём не повинных граждан, спасло Иаллама от перекрашивания в ярко-синий цвет – целиком.
На закате объявился посланник совета, протрубил на площади в рог и возвестил, что вечером состоится пир в честь госпожи Сой-рон, спасительницы Дабура. Фог тяжко вздохнула, понимая, что на сей раз отвертеться от совместной трапезы с Абир-Шалимом не получится.
– Значит, болезнь отступила? – спросил один из торговых советников, немного похожий на тхарга – такой же безносый, облезлый и флегматичный.
Фог быстро переглянулась с Иалламом. Ответы они вместе продумали ещё вчера.
– Сейчас – отступила. Но может вернуться. То была не простая эпидемия, а кара. Чем город навлёк её на себя – мне неведомо.
Торговый советник закашлялся и едва не сполз со своей подушки. Абир-Шалим, до того молча наблюдавший за разговором, отставил чашу с вином.
– Боги карают, но не объясняют за что, – солгал он, глядя Фогарте в глаза. Печали, смирения и готовности понести наказание – всего было довольно в этом взгляде. И если бы Фог раньше не узнала о двух исчезнувших учениках и о разгневанном киморте, то, может, поверила бы. – Ах, как бы я хотел искупить неведомое преступление… Что может посоветовать ясноокая госпожа?
– Покаяться, конечно. Не повторять более тех преступлений. Не совершать новых, – ответила она, как и советовал Иаллам, подпуская в голос угрожающих интонаций. – Иначе возмездие вас настигнет… Впрочем, болезнь я попытаюсь изгнать. Завтра в храме всё решится.
– Именно завтра? – сощурился старик.
– Не раньше, – уверенно кивнула Фог. – Если уеду из города сейчас, не посетив храм, эпидемия вернётся в десять раз сильнее. Представьте себе, о почтенный Абир-Шалим, пустой сосуд. Затем представьте его до краёв наполненным… Одно неосторожное движение – и вода разольётся. Так же и болезнь. Я собрала её, однако сосуд ещё открыт. Нужно запечатать его.
Иаллам оказался прав – такие сравнения были понятны и близки южанам. Тхаргоподобный советник почмокал губами и согласился, что спешить некуда, так же рассудили и прочие. Все, кроме Абир-Шалима. Он подождал, когда беседа вновь станет бессмысленно-светской, и осведомился как бы невзначай:
– И когда ясноокая госпожа собирается покинуть город?
Это был опасный момент. Фог облизнула пересохшие губы и равнодушно пожала плечами:
– Не скоро, почтенный. Я ведь хотела ещё осмотреть постройки, возведённые с помощью морт. Вы ведь поможете мне?
– О, непременно, – улыбнулся Абир-Шалим.
Иаллам подвинулся ближе к Фог, словно в бессознательном стремлении защитить её. Приторные благовония показались нестерпимо душными, как будто запах за мгновение стал гораздо сильнее.
Светильник у ближней стены мигнул и погас.
– Я… я немного устала. Если вы не возражаете, я вернусь в свои покои.
– Конечно, о ясноокая госпожа. Слуги отнесут вам фрукты и вино, если пожелаете.
Фог пожелала это, и даже больше – Иаллам посоветовал запастись провизией перед побегом.

Торжественная процессия отправилась в храм на рассвете.
Первым выступал Абир-Шалим в сопровождении младшего жреца, нескольких воинов и прислужниц. Затем следовали десять силачей, несущих богато украшенную купель. Далее в повозке, запряжённой редкими белыми тхаргами, ехала Фог; Иаллам бежал рядом, у колеса, как подобает приближенному слуге. Потом печатали шаг стражи, а в самом хвосте процессии шли песнопевцы.
– Дикость какая-то, – не удержалась Фогарта. Услышал её, к счастью, только рыжий:
– А в Шимре у вас ишму по-другому чествуют? Смирись, киморт. Сегодня тебе поклоняются – казнить будут завтра.
Прозвучало это слишком мрачно для шутки.
День выдался, как назло, жаркий и солнечный – ни единого облака не было в небе. Фог с облегчением выдохнула, когда оказалась под сводами древнего храма, где царили прохлада и полумрак. Во время церемонии поднесения драгоценной купели к алтарю Благодатного Ветра Дождей Иаллам исчез и вернулся уже под самый конец, когда умолкли песнопевцы, жрицы-танцовщицы удалились во внутренние покои, а Фогарта тихо и незаметно впаяла в купель мирцитовую капсулу, аметист и наполнила морт стремлением.
– …Отныне вода, которую сюда нальют, будет становиться целебной. Но исцелять она сможет лишь от «чёрной» болезни, – объясняла Фогарта принцип действия установки одному из смышлёных жрецов, неплохо владеющему диалектом шимри. Иаллам нагло выглянул из-за статуи, посвящённой Ветру Карающему, и поманил Фог пальцем. – О, я вижу знак, э-э… знак свыше. Прошу прощения, мне нужно оставить вас. Ненадолго.
Зеленоглазый жрец покосился на Фог, потом на Иаллама – и понимающе улыбнулся:
– Разумеется, госпожа. А я пока займу беседой Абир-Шалима арх Астара, да будут богатства его так же обильны, как дожди в пустыне, а жизнь беспечальна, как мысли узника.
За статуей прятался не только Иаллам, но и молоденькая жрица в чёрных одеждах. Приложив палец к губам, она проскользнула за ширму, жестом приказав идти следом. Фог скоро поняла почему: в храмовых лабиринтах мог заблудиться, пожалуй, кто угодно – кроме киморта с идеальной памятью.
– Долго ли идти? – шёпотом спросила она девушку.
– Не ответит, – так же тихо предупредил Иаллам. – Потерпи.
Жрица проводила их до скромных покоев в северной башне и так же безмолвно удалилась.
– Ты уже был здесь?
– Нет, – хрипло ответил он. – Я первый, хорошо? Готовь свои силы на всякий случай… И проси Аю об удаче, что ли.
«Кого?» – хотела переспросить Фог, но не успела – Иаллам решительно откинул бархатный полог и вошёл.
…в комнате было холодно и свежо, как где-нибудь в горах Лоргинариума. Единственное окно стыдливо куталось в голубую кисею; в шкафу вдоль восточной стены теснились книги и приборы – вперемешку, без всякого порядка; к самому подоконнику приткнулся невысокий стол, а на нём – узкая прозрачная ваза с белыми цветами, несколько толстых тетрадей и серебряный маятник-поисковик вроде того, что был у самой Фог.
– Киморт? – вырвалось у неё невольно.
– Нет, – ответили ей на шимри мягко, без акцента. – Мастер. Кимортом был мой муж.
Жрица, облачённая в белые одеяния, почти терялась на фоне стен. Белой была и её кожа – северянки, никак не южанки, – и волосы, обесцвеченные временем. Тысячи морщинок испещряли её лицо и руки, свидетельствуя о долгих годах жизни, однако осанка оставалась безупречной, а взгляд – ясным.
– Я тоже из семьи мастеров, – улыбнулась Фог, чувствуя тепло в груди. – Сой-рон.
– Слышала о таких, – степенно кивнула жрица. – Моё настоящее имя – Кайта, хотя здесь меня, конечно, зовут по-другому. Прошу, садитесь. Разговор будет долгий.
Вот подушки на полу у жрицы были точно такие же, как и повсюду на юге – плотные, квадратные, с контрастной вышивкой. Фогарте Кайта предложила крепкий ишмиратский чай с твёрдым мёдом. А Иалламу, точно в насмешку, поднесла шкатулку с бумагой и пишущей палочкой:
– Тебе это, полагаю, больше пригодится, посланник конклава.
– Нет предела вашей проницательности, о мудрейшая, – благодарно сложил руки Иаллам. Выглядел он слегка ошарашенным.
– Мне девяносто лет, юноша, – вздохнула Кайта, наливая себе чай в крохотную церемониальную пиалу. – К этому возрасту или учатся читать в сердцах, или уходят в небытие. Есть, увы, и печальные исключения.
– Например, почтенный Абир-Шалим арх Астар, – охотно подхватил игру Иаллам.
– Наглый юнец, – припечатала жрица. – Не ты – он. Прибавил себе десяток лет, ритуальных татуировок и уважаемых предков, а теперь думает, что никто не помнит правды.
– Неразумно с его стороны, – хмыкнул Иаллам. На желтоватом листе бумаги появилось уже несколько аккуратных записей.
– Увы, он вполне разумен, – искренне огорчилась Кайта. – Иначе не смог бы заполучить такое влияние, чтобы теперь даже храм Пяти Ветров его опасался… Эпидемия случилась из-за него.
Иаллам подобрался, готовясь записывать.
Фог просто запоминала.
История эта началась двадцать лет назад, когда Абир-Шалим схлестнулся с гильдией мастеров Дабура. Повод был отнюдь не пустячный – рабство. На юге свободно торговали людьми ещё со времён пятидневной войны, и если в Ишмирате подобные сделки признавали, то в Лоргинаруме – никогда. Многие свободные мастера приезжали в Дабур именно с севера – в поисках счастья и достойной платы. И когда торговый совет закупил в Кашиме десяток новых рабов, в гильдии начало зреть возмущение.
Ведь все новые рабы оказались мастерами.
– Я была среди тех, кто требовал отменить эти варварские законы, – спокойно объяснила Кайта. – Супруг мой тогда уже ступил через порог сброса, дети и даже внуки давно выросли – кто в Ишмирате, кто под крылом у лорги… Терять мне было нечего. Нас, мастеров, в Дабуре было тридцать четыре. Тот год не пережил никто, кроме меня. Абир-Шалим давно налаживал связи с контрабандистами. Знался он с дурным народом и из Ишмирата, и из самого Лоргинариума… Говорят, даже с кем-то из нечистых на руку кимортов вёл дела. И вот через посредницу в Шимре он сговорился с тогдашним лоргой. Тот «выслал» из страны опасных людей – якобы во временное изгнание, а на самом деле продал их Абир-Шалиму. Из Дабура сложно бежать – этот город строился как крепость, а стал тюрьмой. Я знаю несколько ходов, но вывести через них незаметно могу лишь одного или двух людей, а не добрую сотню.
– И что стало с теми рабами потом? – спросила Фог тихо. От крепкого чая язык онемел.
– Часть осталась здесь, на замену убитым мастерам. Остальных Абир-Шалим спровадил в Кашим и получил за них огромные деньги, – вздохнула Кайта. – Это его и развратило окончательно.
Торговлю северянами Абир-Шалим не забросил. Знали о ней, правда, немногие – всё держалось в строжайшей тайне. Лорга, сперва старый, а затем и его преемник, частенько подкидывал ему неугодных и неудобных людей. Посредник в Шимре одурманивал несчастных, а затем их переправляли с дирижаблями в Дабур, а оттуда – в Кашим. И всё это могло бы продолжаться ещё долго, если бы несколько лет назад в город по собственной воле не забрели два киморта – юноша, едва получивший именную печать в цехе, и его младшая сестра.
– До того Абир-Шалим уже четырежды продавал одурманенных кимортов, – произнесла Кайта, глядя в сторону. – Я пыталась ему сопротивляться, писала в цех, но они были родом из Лоргинариума, и киморты Ишмирата не стали вмешиваться. И когда Абир-Шалим увидел тех детей, то он поступил ровно так же, как и всегда, а я опоздала всего на час – караван уже скрылся за горизонтом. И всего влияния храма не хватило, чтобы вернуть его обратно.
– Их продали, – осознала Фогарта. Пиала вывернулась из её онемевших пальцев, и терпкий чай расплескался по ковру. – Их продали, а потом в Дабур пришёл их учитель.
– Киморт из Лоргинариума, – подтвердила Кайта. – Его звали Телор. Абир-Шалим изворачивался до последнего, но я нашла Телора и рассказала ему обо всём. Он попытался узнать, кому продали детей… Не знаю, о чём Телор говорил с торговым советником, но от его дома в итоге и фундамента не осталось. А на площади перед дворцом Абир-Шалима оказался огромный ящик, окружённый облаком морт; на ящике было начертано: «Пожрав трёх, поделится надвое». Когда Телор покинул город, Абир-Шалим послал всех мастеров, чтобы они разобрались с этой диковинкой.
– И что оказалось в ящике? – спросил Иаллам, напряжённо подавшись вперёд. Стопка заполненных убористым почерком листов громоздилась перед ним, а палочка для письма укоротилась вдвое.
– Ящерицы, – сухо ответила Кайта. – Около двух тысяч.
– Носители «зёрен»? – догадалась Фог. – «Пожрав трёх, делится надвое»… Значит, вот почему количество жертв увеличивалось. Не такое уж плохое это оружие, как я поначалу думала.
Жрица пожала плечами:
– Что такое «зёрна» и о каком оружии речь, я не знаю, но с этих ящериц началась эпидемия.
Кайта рассказывала ещё долго и обстоятельно, то возвращаясь к событиям двадцатилетней давности, то подробно описывая внешность и повадки Телора, так и не дошедшего до оазиса Кашима. Иаллам продолжал делать пометки. В конце жрица взяла его записи, быстро проглядела их и на каждом листе поставила свою личную печать и росчерк: «С моих слов изложено верно».
– Надеюсь, этого достаточно будет, чтобы конклав отправил в Дабур войска, – подытожила она. – А ворота города храм откроет. Я обещаю.
Кайта отвернулась.
– Вы поможете нам бежать из города? – прямо спросил Иаллам. – Завтра или послезавтра, чем скорей, тем лучше.
– Помогу, – кивнула она. – Сегодня вам придётся вернуться и завершить церемонию, чтобы Абир-Шалим ни о чём не догадался.
– Тогда записи я оставлю здесь, – нахмурился рыжий. – И вот ещё что я хочу спросить…
Он обсудил с Кайтой подробности побега: имя провожатого, сам путь, время, секретное слово для храмовых служек и младших жрецов. Фог всё это время размышляла – о проданных в рабство детях, о некоем киморте-предателе из Шимры, знающемся с контрабандистами, о подлости лорги… Очнулась она, лишь когда Иаллам поднялся и взял её за руку, понуждая встать.
– Время, – напомнил он. – Надо возвращаться. Иначе Абир-Шалим что-нибудь заподозрит.
Назад их проводила та же молчаливая жрица в чёрном. Привела к золотой купальне, вокруг которой толпились страждущие исцеления, и скрылась бесшумно. Почти сразу же к Фогарте подскочил аптекарь-должник, перепуганный до синевы под глазами. Он затараторил что-то – так быстро, что из речи его исчезли напевные пустынные интонации.
– Спрашивает, где мы были, – услужливо перевёл Иаллам и хмыкнул. – Что скажешь?
– Правду, – пожала плечами Фогарта. – Я осматривала внутреннее убранство храма с дозволения одного из жрецов. Что-то случилось?
Аптекарь затряс головой, словно понял её слова, и, не дожидаясь перевода, начал снова говорить.
– Там повозка ждёт, – пояснил Иаллам, подозрительно сощурившись. – Абир-Шалим устроил пиршество ещё торжественней, чем вчера. Нас провезут по городу, а затем доставят во дворец.
– Почему бы нет, – вздохнула Фогарта и с лёгким удивлением поняла, что она голодна – разговор с Кайтой продлился больше трёх часов, а чая со сладостями было маловато для сытной трапезы. – Только сначала я хочу заглянуть в свои покои.
Иаллам перевёл её слова, и аптекарь радостно закивал.
Повозку Фогарте подали на сей раз другую – крытую, раззолоченную. Аптекарь, растолкав стражников, тоже залез внутрь и принялся суетиться, как слуга. Он подвернул ковры, чтобы дверь могла закрыться, поджёг благовония и с поклонами начал пятиться к выходу. Фог почему-то стало противно, и она отвернулась к окну, затянутому плотным белым шёлком.
Неладное она заподозрила не сразу.
Сперва у неё закружилась голова. Оглянувшись на жизнерадостного Иаллама, насвистывающего себе под нос бодрую песенку, Фогарта почти успокоилась. Но затем она попробовала с помощью морт охладить воздух в повозке – и с ужасом осознала, что потоки её не слушаются.
И сразу всё встало на свои места.
Лёгкое жжение в глазах; кисловатый вкус во рту; странная духота; слабость во всём теле; бессвязность мыслей…
– Иаллам, – прошептала она. – Меня отравили. Благовония… Я не могу использовать морт.
Рыжий метнулся к ней так резко, что едва не опрокинул повозку. Глаза у него потемнели от расширенных зрачков.
– Эта тварь, – прошипел он. – Аптекарь.
– Скорее всего, – Фог обессиленно привалилась виском к стенке, ощущая, что с каждой секундой всё сложнее не только двигаться, но и мыслить. В памяти проносились наставления Алаойша, воспоминания о собственной беспомощности в тот день, когда он в первый раз показал ей действие этого снадобья, варианты действий… И разумным казалось только одно. – Иаллам, беги.
– Нет! – рявкнул он и до боли вцепился ей пальцами в плечо. – Фогарта, соберись! У меня есть кинжал. Я сейчас раскачаю повозку и…
– Дурак, – выдохнула она и зажмурилась, преодолевая дурноту. – Вдвоём не убежим. Я сейчас превращусь… просто в тело. Ты меня не унесёшь. Документы… в храме… – Фог онемевшими пальцами зашарила по карманам.
«Где-то у меня была капсула с мирцитом… где-то была».
– Но ты…
– Они меня не убьют, – жёстко сказала она, открыв глаза. Иаллам глядел на неё растерянно и гневно одновременно, рыжий, взъерошенный, побледневший. – Ты должен попасть в конклав. Я выберусь. Я выиграю тебе время, только обещай, что сможешь убежать.
Иаллам отвёл глаза в сторону. Пальцы у него то сжимались, то разжимались.
– Не могу тебя бросить, – сказал он тихо, но твёрдо – наперекор всему, чему его учили, всему, о чём говорил опыт и долг.
И Фогарта поняла, что ей придётся лгать.
– Я обману этот яд… но мне нужно время. И они не должны… не должны иметь заложника. Тебя, – полубессвязно пробормотала она. – Я уже не… Обещай! – Фог дёрнулась и опрокинула Иаллама на подушки. Он глядел в упор, не моргая, и не двигался. – Обещай мне, что сбежишь.
«Я киморт, – думала она. – Я не могу проиграть. Не могу проиграть».
Иаллам зажмурился и резко выдохнул.
– Будь по-твоему.
Фог перекатилась на бок и привалилась к стенке.
– Иди сюда, – тихо приказала она. – Сейчас я взорву капсулу. Разнесёт всю ту стену, будет дым. Сразу беги в храм… мы ещё встретимся, Иаллам.
Он улыбнулся – точно безумец.
– Обязательно.
Фогарта обняла его крепко-крепко, сдавила капсулу, из последних сил втискивая в неё морт – и швырнула её вперёд.
…взрыв был оглушительным.
Иаллам исчез сразу куда-то – стражники даже не успели этого осознать. Полетела в одну сторону верхняя накидка, в другую – горсть песка, рухнул кто-то из слишком расторопных слуг – с перерезанным горлом. Фогарта сжалась в комок, подтягивая колени к подбородку.
– Учитель… – выдохнула она. – Алиш!
Память киморта фиксировала абсолютно – и в этом Фог видела своё спасение.
«Им придётся уменьшить дозу – на одиннадцатый день. И тогда я их уничтожу».
…когда люди Абир-Шалима нашли её, она смеялась – до слёз, до остановки дыхания.
И долго ещё никто не отваживался к ней прикоснуться.

5. Источник

Алаойш Та-ци, Южный Лоргинариум, город Бера 

Горные тропы на севере обманчивы, даже в середине благодатной весны, когда снега давно нет, а еда, считай, растёт под ногами.
Ступи же, о странник, на исхоженную дорогу, нечего бояться, глянь, как земля утоптана – зовут они; срежь-ка тут по прямой, по склону, чего лишний крюк делать; иди напролом, торопись, авось успеешь выйти к жилью до темноты, не придётся спать на траве, подложив камень под голову…
Скольких погубили эти посулы!
Проводник не только поможет добраться до цели без потерь, но и сократит путь на день-другой. Если же он бывалый, то на том же отрезке сэкономит дня четыре, да ещё и под открытым небом ночевать не придётся – ему все землянки, охотничьи шалаши, безопасные пещеры в горах известны… А самые опытные могут своих нанимателей кругами водить на семь дней дольше – и никто ничего не заподозрит, не узнает пройденный уже перевал.
Алар почуял неладное в самый первый день, когда понял, что Тайра уводит их прочь от Беры, столицы Южного Лоргинариума – плотного скопления морт на горизонте. Добраться туда пешком, без вьючного гурна и в сопровождении ребёнка можно было бы навскидку дня за три, может, чуть дольше, если экономить силы и не использовать морт.
– Далеко ли до столицы? – спросил он вскользь, никак не показывая, что знает ответ.
– Дней за десять управимся, – и глазом не моргнув, ответила Тайра; не солгала напрямую, но и правды, конечно, не сказала.
– Десять?
– За семь, если поспешим, – исправилась она, заподозрив, что её попутчик – не такой уж простак, каким его посчитал Ромар. – Но горы спешки не любят, ой не любят.
– Значит, табор ещё куда-то завернёт, прежде чем в Беру идти, где вы наметили встретиться? Разумно – все привыкнут уже, что твой брат их водит. А где привычка, там и обычай.
Тайра хотела было возмутиться, но заметила, видно, лукавый прищур – и прикусила язык. Алар расхохотался и взъерошил ей волосы пятернёй, как девчонке; она поначалу сделала вид, что обиделась, но вскоре заскучала и бросила дуться. Рейна следила за представлением во все глаза – и знай лопала спелые ягоды, что росли вдоль тропы.
«Будто не с одним ребёнком иду, а с двумя, – подумалось не к месту. – Или это я настолько их старше, что мне что одна, что другая – всё дитя?»
Мысль показалась тревожной и очень знакомой одновременно, словно раньше ему не раз приходилось размышлять о чём-то подобном, но к какому-то выводу он так и не пришёл. Звезда спутника над плечом тревожно замерцала, навалилась тяжесть – похоже, и это воспоминание так же оставалось под запретом.
Впрочем, небольшой крюк до столицы его не пугал: никто их не преследовал, торопиться было некуда. После минувшей грозовой ночи небо расчистилось, а ветер стих. Омытая листва пахла сильнее прежнего, а аромат цветов разносился так далеко, что сперва на вдохе ощущалась сладость, а потом уже показывались из-за переплетения ветвей бледно-лиловые цветы чийны. Рейна смотрела вокруг во все глаза: прежде она никогда не выбиралась за пределы деревни, разве что прогуливалась со старшими за грибами и ягодами, и то вблизи от ворот, чтоб не встретить мертвоходца.
Здесь же многое отличалось от её родных краёв, и чем дальше, тем сильнее. К счастью, вопросы она задавать не стеснялась. И если о местных травах и зверье Алар ей мог рассказать немного, то об устройстве мира в целом и о морт рассуждал охотно, со странным ощущением, что проговаривает всё это не в первый раз.
– А почему киморт превращается в эстру?
– Потому что приходит время, – пояснил он спокойно, и его на мгновение охватила печаль, лёгкая, как дуновение ветра. – Киморт – что пустой сосуд, чем он сильнее, тем больше морт может вместить. Вот ты, Рейна, не постареешь, но расти будешь всю жизнь…
– Я что, стану как дерево? – притворно ужаснулась она, перебив его, и смешно округлила глаза. – А как же в дверь тогда проходить?
– Меня не перерастёшь, не бойся, – улыбнулся Алар. – Тело у тебя будет обычное, человеческое, повзрослеешь – на маму станешь похожа, только красивее, правда-правда, – подмигнул он ей, и девчонка чуть зарумянилась, замечтавшись. – Но способность вмещать морт будет только увеличиваться. И однажды силы станет столько, что она начнёт угрожать миру вокруг. Помнишь, как мертвоходцы к тебе в деревне притягиваться стали? То-то же. А ведь ты – дитя, считай; рядом с тобой морт сбивалась в облако, а вокруг некоторых кимортов она как камень – ни вдохнуть, ни с места двинуться… Для мира в том заключается большая опасность. Потому-то и появляется спутник: это и есть тот сосуд, что вмещает морт, но находится он словно бы вне мира… так считают, – быстро заключил Алар, потому что ощутил смутное недовольство.
Будто бы ему приходилось говорить то, во что он сам не верил.
Рейна, впрочем, паузы не заметила – отвлеклась на птицу в ветвях, мелкую, чёрную с красным воротничком.
– Выходит, если силу не копить – эстрой не станешь? – спросила вдруг Тайра, которая шла чуть впереди, шагов на десять.
– Дерево растёт не потому, что желает этого, а потому, что такова его природа, – ответил Алар, и фраза, нашёптанная спутником, снова отозвалась фальшивой нотой где-то глубоко внутри. – Да к тому же есть ещё и вторая причина… Рейна, скажи, как была твоя матушка одета за день до того, как я в деревне появился?
– В старую рубашку, такую цветом, как дерево на спиле, – без раздумий ответила она. – На груди вышивка красивая, там и её имя, и дедово, и имя рода, а кругом – папино. А на рукаве ниточка топорщится, а штаны обычные, но с пятном от ягод на коленке – его ничем не выведешь, разве что морт. А сапожки она тогда сестрины взяла, а плащ папин, холодно было, а на шее у неё были красивые бусы из семечек, а…
– Всё, довольно, – мягко прервал он её. – Ну, а ты, Тайра, вспомнишь, в чём был Ромар одет за день до того, как вы с червём столкнулись?
Тайра нахмурилась.
– Да как обычно… Вроде бы. Но каждую ниточку я, конечно, не опишу, – нехотя признала она. – В чём секрет?
– А нет никакого секрета, – вздохнул Алар. Тропа под ногами, утоптанная и ровная поначалу, стала почти неразличимой; без проводника легко было бы заблудиться и потерять нужный путь. – Киморты ничего не забывают. Так-то, конечно, прошедший день перед глазами не мельтешит, но если постараться, то припомнишь каждую пылинку, которая мимо пролетела. Без этого не выйдет с морт управляться: например, чтобы человека вылечить, надо знать, как он устроен. Чтобы чашку сделать и воды зачерпнуть – надо хорошенько представлять, как она выглядеть будет, иначе должное стремление в морт не вложить… Так и выходит, что киморты помнят слишком много. И чем дальше, тем от этого тяжелее – бывает, что мысли путаются, не можешь подолгу сосредоточиться на стремлении… А сила большая. Одно неверное движение – и можно много горя принести.
Некоторое время Рейна размышляла и вышагивала по тропе, сердитыми пинками расшвыривая камешки и ветки, а затем сказала с недетской какой-то усталостью:
– Выходит, что когда слишком хорошо – это тоже плохо.
– Выходит, что так.
На привалах он учил её простым манипуляциям с морт: как привлекать силу, как отталкивать, как пропускать сквозь себя… Что-то получалось хорошо, что-то – не очень, что-то не получалось вовсе, но Рейну это не расстраивало, а Алара – тем более: всему своё время.
По вечерам, когда девочка, утомлённая очередным переходом, ложилась спать, у пригасшего костра начинались другие беседы.
– Мы сегодня деревеньку мимо прошли, что с ней не так? Я думал, завернём, припасы обновим.
– Головы сложим, – охотно откликалась Тайра и делала вид, что она страшно недовольна: – Ничего-то от тебя не скроешь. Может, скажешь ещё, стоит ли в той деревеньке дружина или нет?
– Без окулюса не скажу, за горой не видать, – отвечал Алар невозмутимо. – Но с каких пор нам надо дружины бояться? Мы не хадары, чай, – старик, ребёнок да женщина.
Тайра хохотнула:
– Это ты-то старик? Давно в зеркало-то гляделся? Если давно, так не стесняйся, попроси, я одолжу. Что, жалко мне, что ли?
Всласть позубоскалив, она отвечала наконец без увёрток. Алар слушал – и пытался отгадать, что стоит за слухами; иногда всплывали воспоминания из прежней, забытой жизни, но зачастую приходилось полагаться лишь на собственную рассудительность.
– Есть у лорги два сына, – говорила Тайра нараспев, точно древнее предание сказывала, а не новостями делилась. – Старший в отца пошёл, смелый да стройный, а младший – в мать, красавец и хитрец. Старший, Кальв, стал наместником на востоке, а младший, Мирра, на юге. И вот, люди молвят, в том году приехали они к отцу с богатыми дарами, сыновье почтение выразить, отец пир закатил… А место-то по правую руку одно, на двоих его никак не поделить! Ух, и сцепились тогда братья. Так с тех пор и воюют, знай, дружинников шлют друг к другу и лазутчиков ищут. А в детстве были не разлей вода…
Алар слушал, кивая; откуда-то он знал, что братья они только наполовину – по отцу, а старший лишь на два дня раньше родился; что лорга уже немолод и слаб, но властью делиться пока не хочет: он сам её от отца получил, когда годы ему голову посеребрили.
– А дружина нынче не та, что прежде, – продолжала Тайра. – Раньше колдовские клинки только у командиров были, а теперь каждый второй, почитай, носит. Если не каждый первый.
– Колдовские клинки? Морт-мечи, что ли?
– Кто так говорит, кто эдак, а по-нашему всё колдовство…
Новость была странная. Подспудно Алар знал, что морт-мечи дороги и не всякий мастер может их сделать. Нужен хороший мирцит, чтоб со сталью сплавить, талант кузнеца – придать заготовке форму, а вдобавок драгоценный камень в рукоять – копить в себе морт. Неоткуда было множеству таких мечей взяться, однако же взялись.
«Чудеса».
– Один морт-меч на отряд – не беда, – вслух произнёс он и потянулся к костру – плеснуть себе травяного отвара в кружку. – Сокровище, последнее действенное средство не станут пускать в ход против бродяги, поберегут. А когда такая сила под рукой и у скорого на расправу юнца, и у пугливого старика – быть беде. В столицу-то не опасно соваться? Там дружинники точно есть.
– Не опасно, – быстро сказала Тайра и отвела взгляд. – Бера – не маленькая деревушка, где каждый чужак как на ладони. Через столицу каждый день караваны из пустыни идут, купцы из Ишмирата, любопытные, путешественники, мошенники всех мастей – кого только нет, и война юга с востоком им не помеха. Глядишь, и мы среди них затеряемся.
Алар с ней согласился, но с тех пор стал упражняться с морт усерднее, чем Рейна; справиться с вооружённым дружинником, конечно, пока не рассчитывал, но надеялся, что сможет после тренировки хотя бы сбежать.
А весна в горах раскручивалась во всю мощь, словно и не было ни войны, ни других опасностей. По верхнему краю хребтов, извивающихся подобно исполинским змеям, снег сошёл лишь недавно, и сквозь верхний, прогретый слой почвы пробивались тонкие, нежные ниточки молодой травы, а ветви низкорослого кустарника только-только укутывались в зеленоватую дымку листвы. Здесь пахло остро, свежо, как подтаявший ледок на сломе, и голова слегка кружилась от просторов – казалось, ещё немного – и ухнешь, опрокинешься в небо.
Долины же между хребтами отличались друг от друга сильнее, чем неродные братья. Там, где преобладал лиственный лес, ветер смягчался и принимался шептать, блуждая между вершинами. Здесь весеннее тепло давно уже вступило в свои права, первые цветы облетели, и стали зреть первые ягоды; трава на полянах и вдоль тропы стелилась плотно, как ковёр, но знающий человек мог отыскать и съедобные луковицы, и грибы, и крепкие ещё прошлогодние орехи – словом, постаравшись днём, порядочно разнообразить ужин… В долинах, занятых хвойниками-гигантами, царила тишина. Ветра здесь словно бы и вовсе не было, а воздух, разогретый солнцем, пропитывался ароматными смолами и густел, как взвар.
Вечерами в низинах собирался туман; в одну из ночей пошёл дождь, но тихий, робкий, не чета давешней грозе.
На рассвете небо розовело, затем огневело – и наконец над хребтом появлялось солнце.
Туман прятался в расщелины; заполошно пели птицы.
Несмотря на гнетущую неизвестность впереди и тревожные знаки, Алар чувствовал себя беспричинно счастливым, словно впервые за много-много лет вырвался из заточения.
На десятый день они выбрались на большой тракт. Тайра была права: война между Южным и Восточным Лоргинариумом никого не напугала, и подвода тащилась за подводой, а у колодцев неизменно собиралась очередь из желающих глотнуть водицы. Дважды им случилось обогнать караваны из пустыни – Рейна во все глаза глядела на медлительных, неповоротливых ездовых ящеров-тхаргов; однажды мимо пронёсся отряд дружинников, вздымая облака пыли. А примерно на четвёртый час пути попалась вереница из нескольких самоходных возов на обочине: двое работников под руководством купца, то и дело утирающего нервную испарину, пытались приладить обратно треснувшее колесо, но у них никак не получалось.
Алар, посоветовавшись с Тайрой, предложил им свою помощь, а взамен попросил подвезти до Беры.
– Денег за починку я у вас не возьму, уважаемый господин, нет-нет, и не просите, – добавил он, опознав в купце, белокожем и черноволосом, выходца из Ишмирата. – Как не помочь земляку! Однако если сможете заплатить въездную пошлину в город за моих спутниц…
Купец – истинный шимри, житель столицы – намёк понял и пообещал уладить все дела со стражей.
В Беру они прибыли за два часа до заката – и за час до того, как закрывали главные ворота. Уже на подъездах к городу воздух наполнился запахом человеческого жилья: из печных труб тянуло дымом, плыл запах жареного мяса над трактирами, пахло скотиной, чёрным маслом запорного механизма решётки, одеждой – несвежей и, наоборот, стираной, пахло дублёными шкурами и леденцами на деревянных палочках, которыми торговали вразнос на площади… Посох, сверху обвязанный красной лентой, знак эстры, стражники заметили ещё издали; Алара пропустили со всем почтением, задав ему только несколько вопросов – откуда пришёл, куда держит путь, не видал ли чего странного по пути. Денег за въезд с него не взяли; за Рейну попросили одну мелкую монетку, за Тайру – две, так что купец в целом остался доволен сделкой и долго кланялся, прощаясь.
Внутри кольца городских стен шум и густой дух человеческого жилья усилились ещё больше, так что поначалу заболела голова. Но чем дальше от ворот, тем меньше становилось суеты и толкотни; все дороги, подобно горным ручьям, стекались к центральной площади. Дома, которые окружали её, напоминали то ли крепости, то ли дворцы – приходилось задирать голову, чтоб разглядеть все шпили и флюгеры. Правая часть точно пламенела – там раскинулись яркие шатры торговцев, прибывших на ярмарку, левая – утопала в зелени, скрывающей фасад невысокого, но очень богато отделанного здания. А прямо в центре площади, вымощенной белыми и розоватыми булыжниками, располагался фонтан – огромная чаша с куцым столбом посередине, на котором сидела каменная женщина со строгим лицом.
В руках у неё был меч; по замыслу, очевидно, с него полагалось стекать воде, но сейчас её не осталось ни капли.
– Ну, что будем делать? – спросила Тайра. – Пойдём каждый в свою сторону?
Она, кажется, собиралась произнести это небрежно, однако обида и досада сквозили в каждом слове; Алар ощутил странный холодок в груди.
«Получается, и я расставаться не хочу?»
Собственные чувства до сих пор удивляли – так, словно ему их не полагалось; и чудилось, что ещё немного – и они исчезнут… или обрушится на голову страшное наказание за нарушение неких забытых священных правил.
– Пока осмотримся, – ответил он уклончиво. – В Бере у меня два дела, одно другого важнее. Во-первых, надо выяснить, почему разошлась трещина в горе и подземные твари наружу ринулись. Во-вторых, Рейну пора кому-то в ученики пристроить, не всё же ей по лесам бродить. Так что поищу кимортов, расспрошу, кто из них сейчас без воспитанников, а там, глядишь, и про расщелину разузнаю.
Услышав об ученичестве у какого-то незнакомого киморта, девочка сникла и неосознанно прижалась к Тайре, стискивая её пальцы; та сжала руку в ответ и рассеянно произнесла:
– Выходит, до вечера ещё вместе будем?
Прозвучало это как просьба.
– Может, и дольше, – сдался Алар и поудобнее перехватил посох. – Цеха кимортов в Лоргинариуме нет, а не каждый одиночка согласится взять под опеку ребёнка. Да и раз Юг с Востоком воюют, то тут уж не до учения… Может статься, придётся и в другой город идти, а то и вовсе в Ишмират податься. И у меня просьба будет, Тайра, – добавил он быстро, отводя взгляд, чтоб не видеть, как просветлели лица у обеих его спутниц. – Мне одному сподручнее по городу ходить и людей расспрашивать. Побудешь с Рейной немного?
– Конечно! – чересчур поспешно и горячо согласилась она. И скороговоркой добавила, скрывая смущение: – И то верно, а то будем таскаться целым табором – дети, гурны, женщины… Ха-ха! А так я и поклажу посторожу, и за девчонкой пригляжу, да и ты в одиночку быстрее управишься. Аю-Насмешник тебе в помощь!
Алар улыбнулся:
– Спасибо. На закате здесь же и встретимся.
Уже порядком углубившись в переплетение улочек, он понял, что в общем-то поступил правильно: Рейна пока толком не умела управляться со своими силами, и морт стягивалась к ней со всей округи. Различить в этом душном облаке других кимортов – всё равно что разглядеть ориентир в тумане на незнакомой дороге. К тому же появление эстры в городе никого не удивляло, как и расспросы о том, не случалось ли недавно чего странного: всяк знал, где беда – там и бродяга с красной лентой на посохе, чтоб от той беды избавиться.
Однако беседы с жителями Беры ясности не принесли, наоборот.
Уже очень скоро Алар выяснил, что кимортов в городе нет. Последний раз их видели здесь два года назад – брата и сестру, светловолосых и смешливых; они всю зиму прожили в том самом богато украшенном доме у фонтана, вырастили вокруг него дивный сад, а по весне ушли куда-то с женщиной из Ишмирата, прячущей лицо под покрывалом.
– Господин наш Мирра кимортов шибко не любит, – виновато шепнула старуха-торговка, угощая Алара прошлогодней, но крепкой ещё ригмой. – Вы кушайте, кушайте, мне не жалко… А не любит он их потому, что лорга-де сказал: кто с колдунами знается, тому настоящей власти не видать. Господин Мирра молод, горяч, вот и принял на свой счёт.
– А не стоило? – удивился Алар.
Кожица у ригмы лопнула, и брызнул сок – желтовато-оранжевый, сладкий с характерным смолисто-хвойным привкусом.
«Значит, ригму я тоже люблю… И раньше любил, интересно?»
– Так речь-то не о нашем господине шла, – понизила голос торговка и оглянулась посмотреть, не подслушивает ли кто. – Знать, лорга об Эсхейд из Белого Города говорил.
– Эсхейд?
– Наместница севера. Страшная женщина, ой страшная. И с колдуном знается, Телором его звать. Два года назад проезжал он через Беру – ох и гневливый же человек… Ты бери ещё ригмы, странник. Хочешь, прямо в суму отсыплю?
– Да не откажусь. А я тебе чем могу пособить, добрая женщина?
Старуха попросила залатать ей крышу – так, чтоб ни под снегом не ломалась, ни от дождей не текла. Укреплять черепицу и штопать настил с помощью морт было несложно, такие задания часто поручали ученикам для тренировки. Размышляя над словами о кимортах, лорге и наместнице Севера, Алар так задумался, что перепутал что-то в потоках – и случайно раскрасил крышу в синий цвет, и сердце от этого в груди вдруг защемило, стало так больно и сладко, что к горлу подступил ком.
Так, словно подобное уже происходило раньше – но не с ним, а с кем-то другим, очень дорогим, незаменимым…
Торговка, впрочем, переменам обрадовалась:
– Синий – цвет неба! Ай, спасибо, странник, ай, удружил! Держи-ка ещё ригмы!
Увешанный сумками, Алар чувствовал себя вьючным гурном.
Дальнейшие скитания по городу никакой пользы не принесли. Киморты если здесь и бывали, то проездом, надолго не задерживались. Война шла вяло. Наместники востока и юга обменивались гневными посланиями, гонцы скакали туда-сюда, дружинников сгоняли то к одной деревеньке, то к другой… Но этим дело и кончалось. За зиму было только три серьёзные стычки, и то одна выросла из пьяной потасовки в трактире; зато шпионов обе стороны ловили усердно, тут Тайра не солгала – и человеку, попавшему под подозрение, грозила в лучшем случае высылка из Лоргинариума, а в худшем – смерть.
– Тут намедни одного, говорят, засекли кнутом, – покачал головой стражник, с которым Алар разговорился у таверны. – А хочешь знать моё мнение? Думаю я, что это дурь. Какие шпионы, если мы тут все родня? У меня вон на востоке брат живёт. А у тебя родичи есть?
– У эстры нет не имени, ни связей, только морт.
– Ну так-то да, а я подумал, а вдруг? Лицом-то ты от человека никак не отличаешься.
– Это другое.
Стражник поцокал языком, и беседа сама собой увяла.
Когда стало смеркаться, Бера окуталась туманом – словно озябшая девица накинула на плечи лёгкую пуховую шаль. Из печных труб струился сизоватый дым; в окнах, забранных ставнями, теплились жёлтые огни – свечи и лампады, и розоватые – «вечные» фонари на мирците. Шум ярмарки на главной площади доносился точно сквозь шерстяное одеяло: многоязыкий, многоголосый говор, гортанные северные песни, тоскливые флейты Ишмирата, вселяющие смятение в сердце… Когда слух уловил переливчатое, чистое звучание семиструнки, Алар улыбнулся: оно тоже напоминало о прошлом, о забытом, но в этих утерянных воспоминаниях не было тоски, наоборот, музыка несла умиротворение. Так одним своим появлением мать изгоняет кошмары из детской спаленки; так солнце растворяет ночные тени.
«Может, и мне как-то Рейну порадовать? – подумал он, нащупывая в кошеле, потяжелевшем после прогулки по городу, мелкие монетки. – Взять ей леденец на палочке или орехов в сахаре? А Тайре – зелёную ленту, под цвет глаз. Вот будет славный подарок на память».
Показались за поворотом ярмарочные шатры, и Алар без размышлений направился к ним, на ходу отвязывая от пояса кошель. Лакомство для девочки присмотрел сразу – орехи и семечки, вымоченные в меду и обваленные в сушёных ягодах, разложенные по кулькам из коры. А вот с лентой вышла заминка. Торговец, ушлый южанин с фальшивой бородой, никак не хотел продавать кусок меньше пяти локтей в длину, да к тому же норовил отрезать так, чтоб попалась плохо прокрашенная ткань. В сумерках кто-то, пожалуй, мог бы и обмануться, польстившись на хорошую скидку, но не эстра: его глаза подмечали гораздо больше, чем глаза обычного человека. И, хоть Алар легко мог бы поправить дефекты окраски, лишняя длина ему была ни к чему, да и не хотелось отдавать почти все монеты молодому пройдохе… Чем дальше, тем азартнее становился спор. Торговец вошёл в раж и клялся здоровьем своей покойной матери, что-де красивей ленты во всей Бере не найти, когда воздух вдруг ощутимо потяжелел.
Морт, которая до того висела над площадью подобно туману, вдруг вскипела, собираясь в одной точке.
«Неужели с Рейной беда?»
Разом потеряв интерес к спору, Алар перехватил посох поудобнее и двинулся прочь от прилавков, с трудом продираясь через плотную толпу.
– Э, странник, погоди! – забеспокоился торговец. – За пятак отдам, твоя взяла! Почитай, даром! Постой, за четыре монеты отдаю! Ты куда?
Вихри морт закручивались по спирали, как вода на речной стремнине; воздух начал потрескивать от напряжения. Идти далеко не пришлось – аккурат до края ярмарки, где заканчивались шатры, а бродячий сказитель лениво перебирал струны и готовился к представлению. Вот только люди нет-нет да и оглядывались назад, туда, где под блеянье гурна черноволосая красавица-кьярчи переругивалась с дородной торговкой в платке, а девчонка с растрёпанной косой застыла, спрятав в ладонях лицо.
– А ну цыц, – прикрикнул Алар и стукнул посохом по брусчатке. Брызнули искры. – Тайра, два шага в сторону.
– Да эта кадушка с тестом знаешь, что натворила…
– Тайра.
– Молчу, молчу, – нехотя отступила та, уловив в обманчиво-мягком тоне опасные нотки. – Молчу и руки при себе держу, не то что эта базарная баба.
– Довольно. А вы, уважаемая, – обратился Алар к торговке спокойно, но женщина ощутимо вздрогнула. – Будьте любезны объяснить, чего вам надо от этой девочки… от моей ученицы.
И – приобнял за плечи Рейну, чудовищно напряжённую, задеревеневшую.
Она хрипло выдохнула, оборачиваясь к нему, уткнулась лбом в грудь и наконец расслабилась. Щёки у неё были горячими и мокрыми от слёз, но жутковатое ощущение близкой беды исчезло. Морт начала медленно раскручиваться в обратную сторону и рассеиваться по городу.
Гроза миновала – осталось справиться с тем, что её вызвало.
– Ученица? – подбоченившись, спросила торговка, но взгляд у неё шнырял то к красной ленте на конце посоха, то к зарёванной девчонке. – Эта, что ли? Бродяжка-замарашка?
– Да на себя посмотри, рожа немытая, – вклинилась Тайра, закипая. – Вон пятно на подоле, на локте дыра, а изо рта смердит, как из жо…
– Ну-ка, тихо, – перебил её Алар, пока разговор не превратился опять в свару. Подумав, отвязал от пояса кошелёк и кинул его: – Вот, возьми лучше и сходи к шатру уважаемого Сабира арх Турии, он мне обещал моток зелёной ленты продать за четыре монеты. Узнаешь его по фальшивой бороде и трусливым повадкам. А я пока здесь закончу.
– А за гурном кто приглядит? Ай, не смотри так, молчу, молчу, уже и нет меня тут.
Тайра убежала, подбрасывая кошель на ладони. Торговка между тем осознала, кто стоит перед ней, и присмирела, так что дальше разговор пошёл проще. Выяснилось, что она торговала деревянными гребнями, заколками, спицами – словом, всем тем, чем женщины в Лоргинариуме и в Ишмирате украшают волосы. Вещи были добротно сделанные – расписные, яркие, брали их хорошо. И вот, продав очередную безделушку, торговка поняла вдруг, что с полдюжины гребней бесследно пропали с прилавка.
– И гляжу я, а там поодаль замарашка мнётся, то на один шатёр взглянет, то на другой, а потом как даст дёру – и давай с девкой постарше за углом шептаться. Ну, думаю, обворовали кьярчи, больше некому, – тараторила торговка, словно оправдываясь. – Я к соседке – попросила за прилавком приглядеть, она меня частенько выручает, а сама за ними. Отдавайте, говорю, что украли! А девчонка мне ну дерзить! Так я и, это… – она сглотнула и затихла.
– И что же вы сделали, уважаемая? – очень тихо спросил Алар, крепче прижимая к себе Рейну. – Продолжайте.
– Я, ну, это… за косу…
– И ещё?
– И по щекам…
– Вот как.
Любопытных вокруг отчего-то резко поубавилось. Кто-то переместился поближе к сказителю, всем видом показывая, что они тут-де ни при чём, кто-то и вовсе от греха подальше спрятался за пересохшим фонтаном. Семиструнка звучала мягко и ровно, словно текла большая, ленивая река, а голос сказителя сплетался с мелодией, повествуя о далёком Белом Городе и о деве, что его основала.
Алар глубоко вздохнул, прикрыв глаза, и досчитал до десяти.
– Какое досадное недоразумение, право, – вслух произнёс он, поглаживая Рейну по плечам. А затем обратился к ней: – Скажи, ты подходила к прилавку этой почтенной госпожи? – Девчонка мотнула головой. – Значит, нет. Вот видите, уважаемая, вы ошиблись. Что теперь будем делать? Нет-нет, не надо на колени валиться, мы, чай, не из наместничьей свиты. И не со мной вам надо мириться.
Не без труда удержав торговку на ногах, Алар подтолкнул к ней Рейну и отступил на несколько шагов – так, чтобы оставаться рядом, но не нависать над ними.
– Ну, это… – протянула женщина, опустив глаза, и утёрла рукавом обильную испарину. – Ты уж прости меня, дочка, не держи зла. А хочешь, так сама ударь, и сквитаемся.
Рейна шмыгнула носом и скрестила руки под грудью, явно повторяя за Тайрой:
– Больно надо.
– И впрямь лучше без битья обойтись, – усмехнулся Алар. – Ты ведь киморт, тебе всю эту площадь одним щелчком снести ничего не стоит. Хвалю тебя за сдержанность: хоть испугалась и рассердилась, а всё же с морт справилась. Но на будущее запомни, что иногда силу применить не грех, я научу как. А теперь, уважаемая, – повернулся он к торговке, – пойдём к вашему прилавку.
– Пойдём, – согласилась женщина покорно, явно радуясь, что эстра не гневается. – Подарок выбирать?
– Вора ловить, – ответил он с улыбкой. – Заодно Рейна посмотрит, как надо искать вещи. Что ж, ведите нас.
Меньше всех этому решению обрадовался стреноженный гурн, которому совсем не нравилось семенить через толпу, но его-то никто и не спрашивал.
Слухи на ярмарке разносятся быстро. Пока торговка показывала путь к своему прилавку, они каким-то образом обогнали её. И вот уже все зеваки и гуляки знали, что склочная баба повздорила из-за пропавших гребней с пришлым эстрой, но он – добрая душа – не испепелил её на месте, а вызвался найти настоящего похитителя. Шепотки сопровождали их всю дорогу. Рейна с непривычки горбилась и куталась в платок; Алара же происходящее изрядно веселило.
– А раньше случалось, чтоб у вас что-то пропадало? – спросил он на ходу.
– Всякое случалось, – вздохнула женщина. – Когда торговля бойко идёт, случается, что с дюжину покупателей бывает в одно время. Разве ж за всеми уследишь? Мы, конечно, стараемся друг за дружкой приглядывать, но порой и пропадает что-то.
– Друг за дружкой?
– Ну, у кого прилавки по соседству.
По пути их догнала Тайра. Судя по её довольному лицу, она не только выкупила ленту, но умудрилась ещё напоследок сбить цену и как раз собиралась этим похвалиться, когда Алар сам обратился к ней:
– Ты вовремя вернулась. Скажи, из чего у тебя подвеска?
– А ты когда её разглядеть успел? – подозрительно осведомилась Тайра, прижав руку к груди. – Подсматривал, что ли?
– Больно надо, – передразнил он её. И ответил, чтоб развеять недоразумение: – Твой камень морт любит, ластится к нему. Значит, чистый, хороший. Одолжишь ненадолго?
– Ну бери, – вырвался у неё вздох. – Только верни, он от матери остался. Как называется, не знаю – мать говорила, что «огонь-камень».
Сказала – и вытянула на шнурке пылающий, ярко-оранжевый кристалл в оплётке из серебра.
– Опал, – определил Алар, вслушавшись в шёпот спутника у себя над плечом. – Рубин бы лучше, но пойдёт… Спасибо тебе. Ну, показывай, – обернулся он к торговке. – Который прилавок твой?
Толпа из любопытных к тому времени собралась такая, что стреноженного гурна зажали со всех сторон. Тайра осталась рядом с ним, чтоб никто не забрался в поклажу. Гребни и заколки на прилавке и впрямь притягивали взгляд: были там и синие, расписанные волнами, и зелёные с узором из листвы, и алые, и жёлтые, словно лес осенью. Даже у Рейны, безразличной к девичьим безделушкам, глаза загорелись.
«Купить ей потом один, что ли?»
– Эй, странник, – окликнули вдруг его из толпы. – Что делать-то будешь?
– Вора искать, – ответил он невозмутимо, призывая спутника.
Под ногтями тут же горячо запульсировало, но кровь пока не проступила – на такую малость уже хватало собственных невеликих сил. Потусторонний шёпот же стал громче; вместе с ним вливались в голову образы, точно подёрнутые дымкой, но их вполне хватало, чтобы вспомнить необходимое. А руки уже сами, как по привычке, прилаживали огневеющий опал на самый конец шнурка, чтоб удобней было раскачивать – так, словно прежде приходилось делать это не раз, и не два, и даже не тысячу.
– А найдёшь? – засомневался кто-то. – Может, там и след уже простыл.
– Если б этот человек из Беры уже уехал, то, конечно, пришлось бы постараться. Но куда он сейчас денется, если городские ворота уже закрыты? – откликнулся Алар, скорее, поясняя для Рейны. – Для поиска на большом расстоянии понадобилась бы особая карта с отметками и кристалл с мирцитом, такой достать нелегко. А так-то, в пределах городских стен, можно и подручными средствами управиться, хватило б силы – и речная галька на верёвочке сойдёт. Чистый камень просто укажет направление точнее.
Рейна присела на корточки, внимательно следя за каждым его движением.
– Красота-а, – выдохнула она, наблюдая за тем, как разворачиваются потоки морт и послушно текут к опалу. – А потом что? Побежим за вором?
Алару стало смешно.
– Зачем же бегать? Молнию позовём, пусть поразит его на месте, – пошутил он, уже прикидывая, как бы устроить безобидный фейерверк зевакам на потеху. – Из-за этого проходимца тебе нынче изрядно досталось, что его жалеть? Заодно и народ честной повеселится… Хотя, гляжу я, вам уже весело, люди добрые. Верно?
Толпа в ответ грохнула хохотом; кто-то заливисто рассмеялся, кто-то едва фыркнул, задевая пальцами певучие струны, кто-то и вовсе загоготал… И только один голос выбился из общего хора – женщины, стоявшей за соседним прилавком:
– Ай, не губи, странник, ай, пожалей! Всё верну сейчас, что взяла, только отзови молнию!
Глаза у пострадавшей торговки округлились:
– Это что ж это делается, подруга? Это что ж ты говоришь такое?
…но та уже повалилась на колени, завывая от ужаса.
Выяснилось тут же, что именно её-то торговка и просила приглядывать за своим прилавком, и не только сегодня, но и прежде тоже. Та вроде и согласилась, но не удержалась и прихватила безделушку с краю, а потом повинилась – мол, не усмотрела, строго не суди… Торговка её простила. Но где одна кража, там и другая. Постепенно это вошло в привычку. А сегодня, увидев поблизости Рейну с цветастым платком кьярчи на плечах и Тайру, воровка не удержалась – и сгребла в подол сразу несколько гребней.
– Кто ж знал, что всё так обернётся? – причитала она. – Да я б никогда! Да я б ни за что!..
Алар застыл на месте с камнем в руке, не зная, смеяться или плакать.
– Вот дела-а, – протянул тот же голос в толпе. – Это что же, получается, странник без всякого колдовства изловил вора? Вот бы страже такую прыть!
И веселье пошло по-новому.
– Эй, эстра! – послышался оклик. – Лови-ка подарок, заслужил.
Сверкнула монетка в розоватом свете фонарей, и Алар едва успел подхватить её над самой мостовой.
«Надо же, серебро, – удивился он. – Да ещё не здешнее, не северное… Это кто же такой щедрый?»
Но разглядеть дарителя не удалось.
– Отказываться не буду, – вслух ответил Алар. – Наоборот, спасибо скажу, я как раз кое-что присмотрел. Уважаемая, почём у вас гребешки? Уж больно красивые. И ты, Рейна, иди сюда, выбирать будешь.
За одним подарком последовал другой, за ним – третий. Когда стража увела незадачливую воровку, их уже и складывать было некуда. Первый деревянную ложку отдал, второй – миску, один связку лечебных трав преподнёс, а другой – леденец на палочке. Попадались среди гостинцев и дорогие: купец из Белого Города отдал шерстяное одеяло, а местный аптекарь – маленькую баночку заживляющей мази. Алар ни от чего не отказывался, потому что уже понимал, что здесь Рейну ему оставлять некому, а значит, придётся идти дальше.
В долгом пути же лишнего снаряжения и припасов не бывает.
Оставив Тайру разбираться с подарками, он вернулся к торговке, надеясь, что она подскажет, где можно остановиться на ночлег.
– Есть у меня на примете хорошее местечко, – сразу ответила женщина, радуясь, что может отплатить добром за добро. – Знаю одну вдовицу, у неё дом хоть и тесный, а чистый. А я ей двоюродная тётка. Скажите, что от меня, и посулите по хозяйству помочь, так она вас на постой пустит. И идти здесь недалеко: от источника Брайны прямо и прямо, аккурат до развилки. Увидите ставни, расписанные красными цветами, как тут, – показала она на один из своих гребней, – так сразу смело стучитесь.
– Что ж, благодарю. А что за источник Брайны? – заинтересовался Алар.
Торговка указала на пересохший фонтан:
– Да вот же он. Дева с мечом – Брайна и есть. Она и лоргой была, и кудесницей, Белый Город в одну ночь отстроила, сказывают. А наместница Севера, Эсхейд, ей наследует, – понизила голос она. – Только лорга наш ох как этих разговоров не любит. А уж с тех пор, как госпожа Эсхейд с кудесником дружбу водить стала… – торговка прикусила язык, опасливо оглядываясь.
«Значит, кудесник… Телор, кажется. Уже второй раз за день его вспоминают – может, знак, что нам надо в Белый Город податься?»
– И давно источник пересох? – спросил Алар, чтобы перевести разговор в более безопасное русло.
Женщина призадумалась.
– Да этой весной вода ушла. Ночью горы затряслись, дороги кое-где засыпало, источник обмелел сперва, а затем и вовсе иссяк. Господин наш Мирра решил, что это брат козни строит, гневался очень. Ну да то не моего ума дело.
«Горы тряслись? Интересно. Трещина, из которой червь Шалпана вылез, значительно позже разошлась… Значит, не в первый раз север лихорадит».
Это показалось ему дурным предзнаменованием, тревожным.
– И то верно, не след нам наместничьи ссоры обсуждать, – вслух согласился он, думая о своём.
Распрощавшись с торговкой, Алар вернулся к фонтану. Тайра как раз закончила разбирать гостинцы и раскладывать их по сумкам; навьюченный гурн печально дёргал ушами, опустив голову.
– А с лентой что делать? – спросила она, подкинув на ладони моток. – Я за три монеты сторговалась, кстати, уж больно мне рожа купца не понравилась. А лента красивая, яркая, как листва на просвет.
– Вот и повяжи себе на волосы, – улыбнулся Алар, взявшись за ремешок гурна. – Я ведь её тебе в подарок присмотрел, под цвет глаз… Ну, пойдёмте-ка на ночлег устраиваться, мне тут на хороший дом указали, что тянуть? Ночь на носу.
Отворачиваясь, он успел заметить, как вспыхнули щёки у Тайры и расширились зрачки.
Видеть это было приятно.
Вдовица и впрямь с охотой пустила их на постой. Помощников по хозяйству ей явно не хватало, и каждому нашлось дело. Правда, сначала вышел конфуз: Алар охотно согласился переколоть кучу дров на заднем дворе, но вскоре понял, что не знает, с какой стороны за топор браться. Звезда спутника тоже озадаченно затрепетала, но ничем не пособила: Алаойш Та-ци, кем бы он ни был раньше, такими навыками не владел.
– Чего призадумался? – высунулась из окна Тайра с любопытством. – Али топор в первый раз видишь?
– Ну почему же в первый? Вон у Рейны в деревне тоже издали посмотрел. Красивая штука, прочная.
От заливистого смеха кьярчи выпорхнули птицы из кустарника, а вдовица неодобрительно закачала головой.
В итоге Алар с Тайрой поменялся заданиями. Она взялась за дрова, а он – за штопку: пальцы эстры, явно привычные к тонкой работе, справлялись с иглой куда ловчее, чем с топором.
Ночь прошла спокойно, без тревог. А с самого утра, когда вдовица поставила на стол миску лепёшек, щедро смазанных мёдом, в дверной косяк замолотила тяжёлая рука.
Тайра выглянула в окно и побледнела, увидев с полдюжины дружинников.
– Что делать станем?
Алар осторожно направил на улицу морт, прощупывая незваных гостей, и убедился, что молва не соврала: и впрямь, у каждого второго было по мечу с инкрустацией из мирцита.
«Плохо. Если драться придётся, то выйдет трое на одного».
– Вы – ничего, – ответил он, поднимаясь из-за стола. – А я пойду и узнаю, кому и что от меня понадобилось. Вернусь – расскажу.
О том, что можно и не вернуться, думать ему не хотелось.
Среди дружинников обнаружился один знакомый – тот, который вчера в карауле стоял на воротах и расспрашивал, откуда и куда эстра путь держит. Морт-меча при нём не было, да и держался он дружелюбнее остальных, так что Алар рискнул расспросить его по пути.
– Тебя городской голова видеть хочет, – шепнул тот украдкой, косясь на остальных. – Человек справедливый, пусть и вспыльчивый.
– А нужно-то ему чего?
Но тут старший дружинник словно невзначай коснулся рукояти меча, и разговор сам собой прекратился.
Идти пришлось недалеко – обратно к центральной площади. Сейчас, когда ярмарочные шатры исчезли, она выглядела пустоватой и осиротелой. Каменная Брайна глядела с постамента строго и будто бы устало; в пересохшей чаше фонтана дремала клокастая собака, дёргая лапой во сне.
«Точно бежит куда-то, – пронеслось в голове. – Или от кого-то».
Дружинники довели его до высокого дома, каменного, с деревянными ставнями. Мощная дверь выдержала бы, пожалуй, пару ударов тараном. Внутри полы были устланы коврами – и южными, вышитыми атласной нитью, и ишмиратскими, с пышным ворсом, в котором утопала нога. Наверх вела широкая лестница. Там двое воинов встали по бокам от створок, украшенных резьбой, а остальные вернулись назад, вниз. Старший дружинник нахмурил брови и пробасил:
– Входи, странник.
Алар не стал испытывать его терпение и, переложив посох в правую руку на всякий случай, толкнул створки. За ними оказалось просторное и светлое помещение. Посередине стоял стол, уставленный множеством блюд, во главе которого восседал высокий, очень худой человек с меховой накидкой на плечах. Судя по обильной седине в волосах и сморщенной, точно сухой лист, коже, лет ему было уже немало.
– А, эстра, – сказал он, не отвлекаясь от трапезы. – Садись. А вы ступайте прочь, – добавил он, обращаясь к дружиннику и к служанке, замершей с кувшином вина. – Что застыли, как истуканы?
Женщина поспешно выбежала из комнаты, низко-низко опустив голову, за ней последовал и дружинник. Алар, поразмыслив, посохом подманил тяжёлый деревянный стул и сел рядом с хозяином дома, вслух пояснив:
– Так разговаривать сподручнее, что через стол перекрикиваться?
Тот хохотнул:
– Разумно, разумно. Ты угощайся, эстра. У нас город щедрый. Бера что купчиха, закрома полные, а мошна тугая – слыхал такую присказку?
Алар покачал головой:
– Нет.
– Вот и мне давненько не приходилось её слышать, – вздохнул хозяин. – Война, будь она неладна… Бера нынче бледная тень себя самой.
– Человеческие дела меня не интересуют, – мягко заметил Алар, давая понять, что в дрязги здешних правителей втянуть себя не позволит. – У эстры одна забота – воля морт. Сегодня здесь, а завтра – в пустыне.
– И то правда, – согласился городской голова и поморщился, отодвигая от себя блюдо. – Что-то кусок в горло не лезет. Скажи, видел ли ты наш источник?
Тут бы уже и деревенский дурачок догадался, к чему дело идёт.
«Вот, значит, зачем меня вытащили… Ну, что же, кто первый о деле заговорит, тот и продешевит».
Дружинники по-прежнему поджидали снаружи; сил бы едва хватило, чтоб справиться с половиной из них. Других кимортов, а тем паче цеха в Бере не водилось – вступиться за одинокого странника было бы некому, и кто знает, как повёл бы себя городской голова, если б вдруг не получилось выполнить его просьбу… Но вместо тревоги пришёл вдруг азарт.
– Видел, – улыбнулся Алар, подставляя поближе к себе блюдо с жареным мясом – едой слишком сытной и тяжёлой для утра, если б не внезапно проснувшийся аппетит. – А ещё слышал, что эта ваша Брайна, Дева Севера, была не только лоргой, но и кимортом. Мечом и морт страну объединила, города красивые отстроила. Источник – тоже её наследство?
– Чаша – да, а статую потом сверху поставили, – сказал хозяин, откидываясь на спинку стула. Узловатые пальцы сжались на резных подлокотниках. – Простой народ Брайну до сих пор почитает. А её источник всю Беру водой обеспечивал, почитай, тысячу лет… Сейчас, по весне, его потеря почти неощутима, но лето у нас бывает жарким, без дождей. Случается, что и горные реки мелеют. А где нет воды – там болезни, голод и смерть.
Мясо оказалось вкусным, а запечённые коренья – и того лучше. Алар не отказал себе в удовольствии и подложил на тарелку добавки, а затем наполнил кубок разбавленным соком ригмы из кувшина.
– Получается, что вы своим благополучием обязаны Брайне. А сейчас, я слышал, киморты у вас не в чести.
– По-разному случается, – последовал ровный ответ, но в нём уже сквозило раздражение. – У нас людей по поступкам судят: на добро отвечают добром, а на зло – злом.
– Хороший обычай.
Городской голова сузил глаза.
– Иногда и бездействие – зло. Вот ты, эстра, сможешь вернуть воду в источник Брайны?
И тон его отказа не подразумевал.
Алар опустил взгляд, раздумывая.
«Интересно, как там Тайра с Рейной? Волнуются, наверное».
– Сложно так сказать, смотреть надо. Я бы взглянул сперва, а потом отвечал. И как там у вас говорят – за добро отвечают добром?
Хозяин стиснул зубы:
– Чего ты хочешь?
«Вот и моя взяла».
– Услугу. А какую – там видно будет, – улыбнулся Алар. Ему едва ли не наяву виделось, как постепенно весы склоняются в его сторону. – По работе и оплата, верно? И подготовьте окулюс, мирцита две капсулы и серебряную чашу.
Городской голова отчётливо скрипнул зубами, но затем выдохнул, справляясь с гневом, и коротко спросил:
– Когда?
– А когда мне на источник надо взглянуть, по-вашему? Вот тогда и несите.
Воцарилась тишина. Потом снова звякнул кувшин о край кубка, запахло кисловатым фруктовым соком; протяжно царапнула ложка по дну тарелки.
«А хороший тут повар».
– Будет тебе и мирцит, и окулюс, и всё, что попросишь, – мрачно пообещал городской голова, поднимаясь со стула. И добавил в сердцах: – Ты, часом, не с востока родом? А то обноски, как у кьярчи, а гонору, как у вельможи из Ишмирата.
Алар покосился на собственное отражение в серебряном блюде.
– Вряд ли. Они, видишь ли, сплошь черноволосые и черноглазые, а я, вон, белее снега. Да и нет у эстры ни рода, ни родины.
– Может, и нет, а чашу ты по-ишмиратски держишь, – проворчал хозяин. И хлопнул в ладоши, подзывая служанку: – Эй, Ганна! Иди сюда и слушай мой приказ…
Требуемое оказалось перед ним даже прежде, чем остыли яства на столе. Сам старший дружинник не поленился приволочь большой ларь, оставшийся от местного мастера; там, среди инструментов, незаконченных механизмов и прочего старья, нашёлся окулюс – громоздкий, но исправный. Драгоценный мирцит выделили из городских запасов. Ну а за серебряной чашей дело не стало – вино на пирах северяне пили из серебра, нужно было только выбрать посудину нужной формы.
– Ну как, хватит с тебя, странник?
– Пока – да, – ответил Алар, жмурясь от удовольствия: после пробуждения в чащобе ему не приходилось ещё работать с таким хорошим оборудованием, и пальцы сами тянулись то огладить краешек линзы, то прикоснуться к сосуду с мирцитом. – Пойдём, уважаемый, что время терять.
Городской голова и опомниться не успел, как очутился у пересохшего фонтана бок о бок с эстрой. Дружинники следовали за ними, явно не понимая, что делать и не пора ли выручать хозяина, но без приказа не приближались, только поглядывали издали. Солнце вскарабкалось на небосвод уже высоко, но до зенита было ещё далеко; камни мостовой изрядно прогрелись под яркими лучами и источали тепло. Ветер, заметный поутру, совершенно стих, оставив таять в воздухе аромат горных цветов, мёда и хвои.
День обещал стать жарким.
«…а лето – засушливым?»
– Давно из источника ушла вода? – спросил Алар, настраивая окулюс так, чтоб ремешки не давили на лоб. Подобный вопрос он уже задавал торговке, но та назвала лишь примерный срок. – Происходило что-то странное до или после этого?
Городской голова, подобрав край накидки, присел на край фонтана.
– Дай-ка подумать. Сперва стычка была на границе, потом мы лазутчика изловили и отправили Кальву-оглобле, будь он неладен, гонца, чтоб на своего человека поменяться, – загибал он пальцы. – С той поры, как он выехал, два дня прошло, и тут-то горы и затрясло. Стало быть, пятьдесят три дня тому назад.
– И сразу источник пересох?
– Ещё земля под ногами дрожала, с крыш черепица падала, а вода уже перестала с меча стекать, – подтвердил городской голова, оглядываясь на каменную Брайну. Между бровей у него залегла суровая складка: – А ты зачем выспрашиваешь? Тебе что, работать сподручнее, когда тебя развлекают?
Алар исподтишка поглядел по сторонам – вокруг уже начали собираться любопытные – и надвинул на глаза окулюс.
– Знание – половина дела. Если б то землетрясение нарушило течение подземных вод, то источник иссяк бы не сразу, – пояснил он, устанавливая серебряную чашу на бортике. – А то и вовсе не иссяк бы, только воду бы стал выдавать понемногу – скажем, не сто вёдер в день, а одно. А если он в одну ночь пересох, значит, или проводящие пути нарушились, или что-то с мирцитовыми капсулами случилось.
Городской голова заинтересованно подался к нему:
– И что починить проще?
– Да всё можно, – улыбнулся Алар, примериваясь ножом к занесённой над чашей руке. – Главное, чтоб крови хватило. Спутник, знаешь ли, жаден.
И – полоснул лезвием по ладони.
«Откликнись, Алаойш Та-ци». 
Быстро-быстро закапала тёмная кровь, собираясь на серебре выпуклыми озерцами, подобно мирциту, и даже блестела так же – металлически и маслянисто одновременно. Звезда спутника мигнула, задрожала и сорвалась, упала на дно чаши; омывшись в крови, рванулась вверх, расправилась, встала исполинской тенью над фонтаном, над городом, над горами, заслоняя всё небо…
А вокруг, словно грозовая туча, сгущалась морт – не зыбкий туман, который привлекала Рейна, но плотная, упругая волна, от которой на языке становилось солоно.
Это было красиво – и очень жутко; даже обычные зеваки, которые не могли видеть её, сгорбились, а городской голова и вовсе зябко, по-старчески стянул накидку на груди.
– Взглянем-ка, что в глубине творится, – пробормотал Алар и щедро зачерпнул морт, а затем направил её – по каменному мечу Брайны, по подводящим трубам, и ниже, ниже, туда, где землю, словно кровеносные сосуды, пронизывала сложная система каналов. – Вот как! Интересно сработано… Хорошая новость, уважаемый, – я берусь за работу.
Каналы проходили через несколько водоносных слоёв – и разветвлялись, пока не сходили на нет. Эта сеть опутывала всю долину, опускалась глубоко в недра земли. Некоторые участки с течением времени, вероятно, отмерли или засорились и теперь напоминали о себе лишь еле видным через окулюс пунктиром, но загвоздка была не в них.
«Там должно быть что-то большое, массивное, что смогло нарушить движение воды внутри системы на верхних уровнях… Что-то, возникшее после землетрясения…»
Мысленно поднимаясь вверх по каналам, Алар нащупал несколько раздавленных капсул, в которых раньше был мирцит – а рядом плотный, монолитный участок.
«Ага! Вот ты где!»
– Там огромный обломок скалы в водоносном слое, – вслух пояснил он, прикидывая, как действовать дальше с минимальным ущербом для города. – Не так далеко от поверхности. Он сдвинулся из-за землетрясения, перекрыл подводящие каналы и раздробил капсулы с мирцитом. Попробую тихонько раздробить его и сдвинуть в сторону, а капсулы восстановить. Сеть-то рабочая, устраню поломку – вода пойдёт. Только…
– Только – что? – аж привстал городской голова, и глаза у него загорелись от азарта.
– Только тряхануть немного может. Так что лучше обратно присесть, уважаемый.
На дне серебряной чаши ещё плескалось немного крови. Мирцит смешался с ней так охотно, точно имел собственную волю; получившийся состав был даже более текучим, подвижным, чем отдельные его части, и то размазывался тончайшим слоем по серебру, то собирался упругим, глянцевитым шаром.
Если же хорошенько сосредоточиться на нём, то он начинал слушаться каждой мысли.
«Жаль, Рейны нет рядом, – подумал Алар, с трудом подавив дрожь предвкушения. – Хороший бы вышел урок – о том, что в крови киморта уже заключено стремление: владеть целым миром, проникать всюду, познавать бесконечно… И созидать. Источник нашей силы – не морт, нет, а эта страсть».
На долю мгновения он будто бы слился воедино со своим спутником – видел и его, огромного и призрачного, и себя. Морт вокруг сгустилась уже настолько, что стала влиять на реальный мир; задул вдруг ледяной ветер, потемнело, хотя небо оставалось ясным. Городской голова неосознанно съёжился, обхватывая себя руками, точно пытался сделаться меньше, а кое-кто из зевак и вовсе плюхнулся на землю, ловя воздух ртом.
«Так, силы достаточно собралось – пора, пожалуй, заканчивать».
Приподняв посох, Алар зацепил морт, как атласную ленту, и направил в чашу, где плескалась смесь из крови и мирцита, а затем, вложив намерение, погнал дальше, дальше, к статуе, губы у которой сейчас точно изгибались в улыбке, затем по трубам, вглубь земли, пока всё это не достигло разрыва в канале.
Оставалось самое трудное – воплотить образ.
Та огромная мощь, которая до сих пор витала над площадью, послушно перетекла к разрыву, продолжая уплотняться. Алар зажмурился, ясно представляя себе, что должно получиться – целые капсулы, наполненные мирцитом, более прочные, чем раньше; восстановленные каналы; злосчастный валун в водоносном слое, раздробленный на частицы мельче песка… и оживший источник.
А когда образы точно отпечатались у него под веками – отпустил морт, сжатую, как пружина.
Город и впрямь содрогнулся до основания. Но это не было похоже на землетрясение, скорей напоминало взрыв на глубине. А потом оттуда же, из недр, донёсся низкий, вибрирующий гул. Он становился громче, ближе, и кто-то даже испуганно повалился на брусчатку, закрывая макушку руками.
…и вдруг оборвался, точно лопнувшая струна, а ввысь фонтаном взмыла вода, с шипением и фырканьем, как зверь, вырвавшийся на свободу.
Каменная Брайна теперь указывала мечом вверх. Обильный поток рассыпался мельчайшими каплями, и на солнечном свету в них проступала радуга.
– Неужто и впрямь получилось? – прошептал городской голова, распрямляясь. И расхохотался, как мальчишка, разом сбросив лет пятьдесят: – Вода! В Беру вернулась вода!
На радостях он похлопал Алара по плечу; тот покачнулся, но устоял. Когда спутник вернулся к своему обычному состоянию, то накатила дурнота – сил пришлось потратить немало. Но, в отличие от прошлых попыток, каждая из которых выматывала настолько, что грозила стать последней, эту можно было назвать почти успешной.
Из потерь – только боль в пульсирующем порезе на ладони да голод.
«Можно сказать, легко отделался».
– Ну, не подвёл, странник, осилил, – продолжал нахваливать его городской голова. – Вижу, что ты не только языком молоть умеешь! Что же, я от своих слов не отказываюсь. Проси, чего хочешь.
Зеваки, стоявшие в отдалении, оправились от испуга и стали подходить к фонтану. Кое-кто – боязливо, недоверчиво; другие сразу перегибались через бортик, стараясь зачерпнуть воду со дна. Дети прыгали по лужам и бросались камешками в радугу, парящую над статуей… И всё-таки никто из них не обрадовался сильнее, чем управитель города, потому что он лучше прочих знал, чем могла бы грозить Бере летняя засуха.
– Для начала – вернёмся за стол, – усмехнулся Алар и распрямил плечи, опираясь на посох, чтобы скрыть усталость. – Что же до награды… Серебряную чашу забирай, уважаемый, так и быть, а вот окулюс я себе оставлю, он мне в дороге пригодится. А ещё попрошу у тебя карту – и разговор. У меня много вопросов накопилось.
– Добро! – снова хлопнул его по плечу городской голова, заставляя пошатнуться. – И что ты всё заладил «уважаемый» да «уважаемый»? Зови меня Гаспером. Чай, ты меня и постарше будешь. А твоё-то имя как?
Он хотел отговориться обычаями эстр, но отчего-то сказал просто:
– Алар.
– Доброе имя! Ну, пойдём, пойдём, я пир закачу. Девок-то твоих позвать?
– Да пожалуй, только дружинников за ними отправлять не надо.
– За малую боишься, что напугают её?
– Уж скорей она их напугает…
Так, беседуя, они вернулись в дом.
Гаспер управлял Берой уже больше тридцати лет, пережил четверых наместников, кланялся двум лоргам; знал и голод, и войну, и эпидемии – чего только не повидал! Сам был сыном дружинника и тоже пошёл бы в дружину, да ноги подвели: рано стал прихрамывать, не мог подолгу ни стоять, ни ходить. Зато считал в уме хорошо, аккуратно вёл записи, на память не жаловался, вот и посадили смышлёного парня корпеть над учётными книгами. Очередной наместник взял его себе помощником, а затем, отправившись на поклон к лорге, оставил временно управлять городом.
– Он-то в стычке с хадарами голову сложил, так и не доехал до большой столицы, – рассказывал Гаспер. – А меня следующий наместник гнать не стал – налоги я собирал исправно, учёт вёл хорошо, дальше Беры не заглядывался. Так и повелось. Нынешний-то господин, Мирра, парень славный, да больно уж молодой. Досталось ему от старших братьев за смазливую рожу! Один Кальв к нему добр и был, даром что оглобля.
– Так у него ещё старшие братья были? – удивился Алар.
«Прежде их в разговорах никто не упоминал».
– Как не быть! Один другого хуже, – проворчал Гаспер, покачивая кубком. – Кто пьяница, кто развратник… Все друг с другом пересобачились. А теперь и Мирра с Кальвом грызутся.
– Из-за власти?
– Ни один, ни второй в лорги не годится, – сказал городской голова как отрезал. – Но, если отец захочет сыновей рассорить, он им про наследство запоёт – слыхал такую поговорку? Ну да ладно. Полно об этом, странник. Бера – город торговый, вольный, а в иных местах за такие разговоры и головы лишиться можно.
«Значит, раскол от самого лорги идёт», – отметил Алар про себя, а вслух спросил о другом:
– И впрямь, что их обсуждать, мне до наместничьих дрязг дела нет. Ответь лучше, куда все киморты подевались?
Тут постучался в двери дружинник с докладом, что, мол, за «эстриными девками» послали человека; затем служанки споро убрали со стола остывшую еду и принесли другую, свежую и горячую, а заодно и кувшины наполнили. Гаспер перекинулся с дружинником парой слов, дождался, пока женщины уйдут, и лишь затем ответил на вопрос.
– Куда подевались… Этот ветер, друг Алар, оттуда же дует, откуда раздор между братьями идёт. Я-то против кимортов ничего не имею. Кто мне ноги вылечил, думаешь? – усмехнулся он. – А вот лорга их не жалует, за ним и наместники повторяют, чтоб выслужиться. Одна Эсхейд творит, что ей в голову взбредёт, но что с дурной бабы возьмёшь?
– Мне показалось, о ней в городе хорошо говорят.
– Так то простой люд, – пожал плечами Гаспер. – Она в Белом Городе сидит, от Брайны род ведёт, а народ такие сказки любит. Лорге она тёткой приходится, хоть он сам и старше её на двадцать пять лет. Наместницей ещё при прежнем правителе стала, когда совсем девчонкой была… Лорга б её, может, и сместил, но вдруг она вызов бросит? На мечах Эсхейд ему не одолеть, а отказываться – позор будет на весь Лоргинариум. Вот она-то кимортов и привечает, если где и искать их – то на самом севере. Ступай в Белый Город – в Хродду, странник. Ваших старших у нас здесь давно не бывало, разве что проездом, а дети-киморты, почитай, третий десяток лет не рождаются. Как лорга нынешний власть к рукам прибрал, так словно проклял нас кто.
«Проклятий не бывает», – подумал Алар, а сказал другое:
– Спасибо за совет, Гаспер. Так, пожалуй, и поступлю. Но тогда попрошу по-дружески ещё вот о чём: дай мне хорошую карту и расскажи, в какие города кимортам и эстрам ходу нет.
Городской голова в просьбе не отказал. Больше того, подарил от себя шустрого молодого гурна с рыжеватыми ушами, два сосуда с мирцитом и кошель серебра. А там как раз привели Рейну и Тайру – те, хоть и знали уже, чем дело с источником кончилось, но всё равно волновались. Гаспер принял их хорошо, как дорогих гостей, и предложил переночевать в его доме.
А с рассветом, как только открылись главные ворота, вошёл в Беру табор кьярчи.
– Торговцами назвались, пошлину уплатить готовы, но из товаров только травы и коренья, – доложил стражник хмурому Гасперу, спросонья кутающемуся в домашнюю накидку с меховой оторочкой. – Ребята мои сейчас их расспрашивают. Вроде и отказать нет причины… А вдруг беспорядки устроят?
Тайра слушала это, вцепившись пальцами в перила, и молчала. Но под конец не выдержала, перегнулась, крикнула с лестницы вниз:
– Эй, добрый человек! А чем у них повозки расписаны, какие узоры? Табор сказал, под кем ходит, кто главный?
Стражник задрал подбородок, насупив брови:
– А ты кто такая, чтоб спрашивать?
– Отвечай, – мрачно приказал городской голова.
Тот закашлялся – не иначе, как от неожиданности – и рассказал, что-де раскрашены повозки синим и золотым, что при них столько-то гурнов, столько-то детей, у взрослых головы повязаны платками, к платкам сухие веточки приколоты. Чем дольше Тайра слушала, тем больше бледнела.
– Веточки сухие – значит, умер кто-то… И цвета у повозок наши. А говорил-то кто за главного?
– Да старуха, пошлину платить тоже она вызвалась, – кашлянул стражник, отводя глаза: после нагоняя от городского головы ему явно стало неловко. – Так что, пускать мне их или назад развернуть?
Гаспер пожал плечами:
– Ну, выставить их мы всегда успеем. И пусть твои ребятки на площади за ними присмотрят. Двоих, пожалуй, хватит.
Не дослушав, Тайра повернулась резко, бегом ринулась в комнату, где были сложены вещи, и принялась торопливо натягивать верхнюю одежду. К ноге пристегнула нож, ещё один – к поясу, волосы безжалостно стянула лентой… Готовилась как на войну. Алар хорошо понимал, что её взволновало: стражник ни слова не сказал о Тарри-Трещотке, будто его в таборе вовсе не было.
Вряд ли она верила, что брат проиграл, но ведь так могло случиться, что в поединке погибли бы оба.
«Ромар не похож на честного человека, – пронеслась неприятная мысль. – Такой и клинок отравить может, и в спину ударить».
– Думаешь, твой табор?
– Вот выгляну и узнаю, – буркнула Тайра, оправляя ремешки. – И не смотри так! Будто я вас я собой зову.
– Будто я твоего зова дожидаться стану, – в тон ей ответил Алар и, присев на корточки, тронул Рейну за плечо. – Просыпайся, дело есть.
Девочка села, зевнула, потянулась… Тайра от возмущения даже забыла о том, что волнуется.
– Ты ребёнка-то зачем будишь? – зашипела она.
– Киморт в двенадцать лет стоит половины вооружённого отряда, это раз. Не оставлять же её в чужом доме одну, это два, – спокойно перечислил он, загибая пальцы. – Да к тому же Рейна сама пойти хочет.
– Хочу! – тут же вызвалась девочка, щурясь спросонья. – А куда? А можно сначала хлеба с молоком поесть? А я уже прямо настоящий киморт?
К добру ли, к худу ли, от Гаспера они вышли почти что через час. Табор к тому времени успел добраться до площади – расписные повозки стояли справа от фонтана. Солнце дробилось в каплях воды, и призрачная радуга парила в воздухе; люди подходили к источнику с вёдрами и любопытно косились на кьярчи, а стайка детишек, слишком маленьких ещё, чтоб работать, носилась кругом.
– Будете представление давать или поторговать приехали? – зычно спросила дородная женщина, зачерпнув из фонтана целую кадку воды.
– И то, и другое, – ответила старуха-кьярчи, в которой Алар узнал вайну. – А вам что надо?
– Да и того, и другого! Вот, скажем, акробаты у вас есть?
– Есть один, да вот беда – он на шута похож больше… – ответила вайна. И тут заметила напряжённо замершую Тайру: – Ох, что делается! Не иначе, Аю-Насмешник шутит! Гляньте-ка, нашлась пропажа!
Тут и другие кьярчи заметили её и побросали дела. Кто-то улыбался, кто-то недоверчиво протирал глаза – явно напоказ, рисуясь. А потом шевельнулась ткань на крайней повозке, и из-под неё показалась лохматая голова.
– Тарри! – ахнула Тайра, прижимая руки ко рту. – Живой!
– Сестра моя! – потешно взвыл он и перевалился через край повозки, нелепо взмахивая руками. – Или меня обманывают очи, которые я едва от слёз не выплакал? Неужто ты? Неужто встретились?
Приплясывая, Тарри кинулся ей навстречу; за исключением огромного синяка под глазом, выглядел он вполне здоровым, хотя и изрядно помятым.
– Кто это тебя так? – с нежностью спросила Тайра, прикасаясь к его лицу. – Ромар?
– Если б! – печально вздохнул он. – Нет, судьба моя куда злее…
– Опился вина, радуясь победе, пошёл до ветру и веткой по роже себе хлестанул впотьмах, – наябедничала вайна. И замахнулась на него платком: – У-у, шут, как есть шут! А вчера что учудил? Зачем за птичьим гнездом на спор на скалу полез?
– Так спорили на золотую монету, а у меня монеты нет – как проигрывать? – резонно заметил Тарри. И подбоченился: – Да и разве не за это вы меня любите, а?
Табор грохнул хохотом.
Тайра, радуясь, что брат жив, тоже смеялась, пока не заболел живот.
Оказалось, что схватка с Ромаром закончилась едва ли не быстрее, чем началась: он даже не дослушал ритуальную форму вызова на поединок, схватился за нож и бросился на Тарри. А тот ещё и оружие достать не успел, так что пришлось ему при всём честном народе голыми руками обороняться. Он подхватил горсть песка, бросил Ромару в лицо, потом под колено пнул… Хотел повалить на землю и нож отобрать, но Ромар упал неудачно, прямо виском на камень – и умер на месте.
Клинок у него, как потом выяснилось, был смазан ядом.
– Вот так меня Аю-Насмешник спас. А что? Я добрую шутку люблю, он любит, отчего нам не сговориться? – подмигнул Тарри подбитым глазом. – Ну что, сестра, теперь-то простишь нас и вернёшься? Ей-ей, обещаю, что мы с эстрой твоим по-братски расплатимся за помощь, не обманем. Всё, что Ромар натворил, мы исправим.
Из всей его речи Тайра отчего-то зацепилась за одну фразу и покраснела:
– Он не мой.
– Не твой? – притворно ужаснулся Тарри. – Это же что выходит, ты ему за целую дюжину дней голову не вскружила? Ой-ёй, знать, надо было мне с эстрой идти, а тебе – с Ромаром разбираться. Уж я бы не оплошал… Ай, за что? За что бьёшь родного брата? Да шучу я, шучу, не нужен мне твой эстра, забирай!
Позавтракал Алар вместе с табором. Кьярчи сноровисто установили переносные жаровни и разожгли огонь, напекли ароматных лепёшек с травами, начинили их пресным сыром, яйцами, ягодами, дичиной. Часть выставили сразу на лоток – продавать, а остальное съели, по кругу передавая чашки с бодрящим цветочным отваром. После трапезы Тарри спросил снова – уже серьёзно – вернётся ли сестра в табор и что хочет эстра в уплату за лечение и за спасение от червя Шалпана в горах.
– На плате настаивать не буду, но вот от помощи не откажусь, – ответил Алар, притянув к себе разморённую от сытной еды Рейну. – Мне вот девочку надо на север отвести, к кимортам. Слышал, есть там один, который заслуживает доверия, зовут его Телор. А по пути я бы хотел собрать рассказы о всяких странностях, которые творятся здесь в последние полгода – где земля трясётся, где чудовища появляются.
– Стало быть, тебе нужен и проводник, чтоб на север путь указать, и лазутчики, чтоб незаметно людей то там, то здесь расспросить, – подытожил Тарри задумчиво. – Ну что же, в Белый Город я и сам собирался табор вести, там летом торговля хорошая, да и свары между наместниками нет, как на юге и на востоке. Я бы за дело взялся. Сестра, что скажешь?
– Возьмусь проводить до севера, – кивнула Тайра. И быстро добавила, отвернувшись в сторону: – За пять золотых монет. Ты же эстра, тебе золото раздобыть – легче лёгкого, а табор на эти деньги всю зиму жить может.
– У меня пока золота нет, – ответил Алар, улыбнувшись.
– Значит, должен будешь, – фыркнула она. – Дел-то.
На том и порешили.
До следующего города идти условились вместе. Кьярчи провели в Бере два дня, поторговали травами и расшитыми поясами, а затем двинулись дальше. Алар задержался на несколько часов, расспрашивая Гаспера о городах, которые лучше обойти стороной, и о людях, с которыми не стоит встречаться, а затем отправился следом.
Солнце стояло в зените; было жарко; к источнику нет-нет да и подходили люди, кто наполнял водой флягу, кто – ведро. Знакомые перекидывались словом-другим, обменивались сплетнями, смеялись…
У ворот Алар нагнал путника – такого же седого и светлоглазого, как он сам, с семистрункой, закинутой за спину.
«Тот самый, наверное, который на ярмарке пел о Деве Севера».
– Доброй дороги, сказитель, – улыбнулся он, встретившись с ним взглядом. – Славное было представление.
– У тебя тоже, – фыркнул тот. – Люди теперь болтают об эстре-мудреце: мол, читает он человечьи сердца, как открытую книгу, вора может узнать в толпе по одному взгляду, вода его слушается, а когда он гневается – земля дрожит. Теперь мне, пожалуй, новую песню нужно сложить.
Сказитель казался странно знакомым, родным почти; может, из-за светлой своей масти – или из-за того, что морт ластилась к нему, как к киморту…
– Уж сделай милость, воздержись от песни, – пошутил Алар в ответ, сбрасывая мгновенное, тягучее оцепенение. И, поддавшись порыву, спросил: – А как тебя зовут?
– Дёран, – откликнулся сказитель. – А тебя?
– Алар.
– Хорошее имя.
Во рту отчего-то пересохло, а в глазах появилась резь, словно в них песком сыпанули.
– Может, ещё свидимся, – сорвалось с губ.
Прозвучало это жалобно.
– Отчего нет, – лукаво согласился сказитель. – Мир не такой уж большой, а север – и того меньше. Ну, хорошей дороги тебе, Алар. Ученице привет передавай.
– И тебе, – эхом откликнулся он.
И, лишь порядком отдалившись от города, Алар понял, что не видел сказителя среди толпы, когда защищал Рейну от торговки, а значит, тот никак не мог слышать, как он называет её ученицей.
«Может, слухи дошли?»
В растерянности Алар оглянулся, но дорога что в ту, что в другую сторону была пустой. Тогда он накинул на голову капюшон – от солнца – и прибавил шагу.
Путь уводил на север.

6. Злые чудеса, добрые чудеса

Фогарта Сой-рон, пустыня, на пути к оазису Кашим 

В Ишмирате говорили, что нет ничего на свете коварней пустыни: днём она обманет жаркими посулами и сожжёт дотла, ночью завлечёт обещанием прохлады, но выстудит до костей. Словом, как ни повернётся дело, а конец один – доверчивого путника сожрут пески.
Фогарта испытала это на своей собственной шкуре.
Лесть, которую расточал Абир-Шалим арх Астар в совете перед могущественной учёной-кимортом, спасительницей города, была липкой и гадкой, словно горелая карамель. Но презрение, с которым его прихвостни отнеслись к беспомощной пленнице, казалось ещё гаже – и горше.
«Это всего лишь прислуга, – внушала себе Фог, когда её раздевали, отмывали от копоти и укутывали в белые полупрозрачные ткани, как наложницу. – Или нет, не так. Я просто заболела, и добрые люди заботятся обо мне. Вот, точно. Ничего плохого не происходит. Или происходит, но не со мной. Или это сон. Или…»
Иногда у неё почти получалось убедить себя в этом.
Сложней всего было, когда Абир-Шалим явился лично взглянуть на добычу. С ним пришли ещё двое. Аптекарь-предатель, отравивший благовония, лебезил перед хозяином и пресмыкался. Незнакомый купец-южанин с кустистой чёрной бородой – к нему обращались «господин Халиль-Утар арх Ташир», и имя это отпечаталось в памяти навсегда, – напротив, вёл себя грубо и громко, много хохотал, задирая подбородок. Они общались на местном тягучем наречии; вылавливать удалось только отдельные знакомые слова – «красивая», «дорого», «оазис Кашим» и «караван».
А ещё – «сделка».
Когда Абир-Шалим произнёс это, купец довольно зацокал языком, а затем схватил Фог за волосы, заставляя приподняться, и сдёрнул с её плеча светлую ткань.
– Красивая, – снова произнёс он, а затем увидел что-то в её глазах – и осёкся, а пальцы у него разжались сами собой, и Фогарта, обессиленная, кулём повалилась обратно на покрывала.
Больше смеха слышно не было.
Абир-Шалим арх Астар вышел из покоев последним, то и дело оглядываясь, а его скрюченные, как птичьи лапы, старческие пальцы меленько подрагивали.
Как ни странно, потом, когда караван покинул город, стало легче. Её по-прежнему опаивали дурманными зельями и окуривали отравой, временно превращающей киморта в обычного человека. Точнее, почти обычного: Фог с ужасающей ясностью запоминала всё, что происходило вокруг, и оставалась в сознании. Она ощущала малейшие перепады температуры; видела, как различались цветом песчинки, которые ветер заносил под полог; отсчитывала про себя каждый шаг тхаргов, тащивших повозку через пустыню, и вслушивалась в скрип широких, лёгких колёс…
И вспоминала снова и снова, что говорил ей о дурманах учитель.
«Не пытайся обращаться к морт, ты лишь истощишь себя, – звучал в памяти спокойный голос Алаойша Та-ци. – Позволь потокам струиться сквозь тебя, как свет проходит через стекло. Отрава может накапливаться в твоём теле до десяти дней, а дальше, если отравитель хочет оставить тебя в живых, ему придётся сократить дозировку, иначе сердце не выдержит. К тому моменту ты должна сохранить ясный разум и силы на то, чтобы нанести ответный удар».
И ему вторил бархатный тембр Сидше:
«Если вас одурманят, красавица, мой вам совет – будьте для всех слабой и больной. Просите много воды – она выводит яды. Притворяйтесь тихой, сломленной и выжидайте. Опасней не та змея, что шипит, а та, что молчит и таится в песке».
Затаиться и не прожигать своих мучителей гневным взглядом у Фог не получалось, но остальных советов она придерживалась, как могла: жалобно просила у служанки попить, изображала то удушье, то лихорадку, плакала беззвучно, подолгу лежала неподвижной.
И считала про себя: первый день, второй, третий…
Иногда ей удавалось подслушать разговоры. Велись они на странноватой смеси местных диалектов и простого торгового наречия – видно, в караване собрались люди из разных пустынных народов, вот и общались между собой кто во что горазд. Фог жадно впитывала новые знания и радовалась, когда удавалось понять, что значит то или иное слово: значит, ослабевало действие отупляющей отравы. Некоторые фразы она переводила про себя почти полностью. Например: «Гляди, облако», «Воды мало», «Убей его» или «Там опасно, пойдём другой дорогой». Смысл других ускользал: так служанка частенько жаловалась бритому охраннику на то, что их «нечто преследует». И вот это «нечто» всякий раз звучало иначе: то слышалось слово «дерево», то «гроб», то «большой», то «летит», а то и вовсе «собака».
Охранник гладил служанку по плечам, прижимая к повозке, и жарко шептал одно и то же: «Показалось».
Дальше слушать было противно.
Когда палящее солнце в девятый раз опустилось за горизонт, Дабур уже остался далеко-далеко позади. Ближе к ночи налетел свирепый садхам; порывы ветра так яростно набрасывались на полог, защищающий повозки, что казалось – ткань не выдержит, никак не может выдержать! Стало душно, почти невыносимо. Подгадав момент, когда никого – ни купца, ни его свиты – рядом не было, Фогарта исхитрилась опрокинуть курильницу. Служанка заметила тлеющую ткань и в ужасе затоптала огонёк, а затем попыталась проветрить повозку с клеткой, чтобы никто не почувствовал гари.
В груди поднялась волна ликования: меньше дурманного дыма – быстрее вернётся сила!
Когда садхам утих, караван снова двинулся в путь. Из-за неразберихи и спешки никто так и не понял, что в ту ночь свою порцию отравы дева-киморт не получила. Фог лежала навзничь и глубоко дышала очистившимся воздухом; под полог, отдёрнутый, чтоб выветрилась гарь, проникал холодок, кисловатый запах ящеров-тхаргов, звяканье сбруи, окрики погонщиков. В какой-то момент её сморил сон, и проснулась она, только когда послышались вопли: «Тварь, тварь за барханом!» – и охрана принялась отстреливаться от кого-то. Но вскоре шум прекратился.
Небо в узкой щели между краями полога уже посветлело; голова была удивительно ясной.
«Неужели дурман выветрился?»
Замирая от ужаса и готовясь к неминуемому разочарованию, Фогарта мысленно потянулась к морт – и едва не закричала, когда сумела коснуться потоков энергии. Руки дрожали, ноги подламывались от слабости, но сил вполне хватило на то, чтоб разомкнуть прутья клетки и выбраться. Служанка шла снаружи, плакалась охраннику и снова твердила о том, что видела «что-то» за гребнем бархана. Охранник шёпотом обещал её утешить, когда караван остановится…
За драгоценной пленницей никто не следил.
«Это мой шанс».
Фог переползла к другому краю повозки и, осторожно взрезав ткань, выглянула наружу. Следующая пустынная телега, запряжённая тхаргами, тащилась на расстоянии тридцати шагов, за ней – ещё две, а завершали процессию всадники-охранники. Впереди тоже медленно ползли по песку повозки-самоходки на мирците, из них три – обычные, гружённые клетками с невольниками и товаром, а одна – настоящий походный шатёр, только водружённый на широкие колёса.
«Видимо, там и едет купец», – подумала Фогарта, и перед глазами тут же встало грубое лицо и сытая улыбка.
Решение пришло мгновенно.
Разжигать костёр – первое, чему учились все киморты после того, как осваивали накопление морт, ибо нет ничего проще, чем представить себе пламя. Уж точно проще, чем раздвигать железные прутья! Поэтому достаточно было только вызвать в памяти образ, зачерпнуть немного силы, вложить стремление…
Шатёр вспыхнул в одно мгновение, и тут же воцарился хаос.
Вода в пустыне на вес золота, даже и дороже – так чем же тушить огонь? Разве что песком…
Под истошные человеческие крики, под вопли ополоумевших тхаргов, в шуме и неразберихе Фогарта выпала из повозки и поползла в сторону – куда угодно, лишь бы скрыться оттуда, где её могли легко увидеть. Спустя целую вечность перевалилась через бархан, тяжело дыша; нещадно саднили ободранные колени и ладони, а голова кружилась.
Небо стало совсем светлым.
Вот-вот должно было показаться солнце над горизонтом, а с ним бы пришла испепеляющая жара.
– И что теперь делать? – пробормотала Фог, раскинув руки крестом. Сил почти не осталось. – Я всё-таки умру?
Прикрыв глаза, она попыталась снова призвать морт, но во рту появился привкус крови – опасный признак той стадии переутомления, которая легко может перейти в беспамятство. На мгновение почудилось, что кто-то отозвался на её силу и ринулся навстречу – так старая Ора, собака Алаойша, откликалась даже на самый тихий оклик хозяина. Но уже в следующую секунду это ощущение исчезло, зато сменилась тональность криков, доносившихся со стороны каравана… И среди многих незнакомых слов Фогарта с ужасом разобрала три известных: «пленница», «погоня» и «следы».
«Я забыла затереть морт отпечатки на песке, – осознала она и тут же представила себе отчётливую борозду, уходящую прочь от повозки. – И сейчас они найдут меня, снова поймают и… Ну уж нет!»
Фог стянула к себе немного морт, уже не обращая внимания на металлический вкус на губах, и на четвереньках вскарабкалась на гребень бархана. Дым от шатра всё ещё поднимался к небу, но огонь каким-то чудом погасили; сам купец – его издали можно было узнать по кустистой бороде – стегал плёткой женщину в тёмной накидке, верно, служанку, не уследившую за ценным трофеем. А по песку вдоль следов бежали три тхарга с вооружёнными наездниками. Заметив беглянку, воины засвистели и ещё прибавили ходу…
…и вдруг замерли как вкопанные, натягивая поводья.
Ощутив за спиной присутствие знакомой энергии, Фогарта медленно обернулась – и тоже застыла.
Над песком парил сундук.
Довольно большой – пожалуй, в него лёжа мог поместиться взрослый человек, не сгибая головы, и не один; изрядно потрёпанный и закопчённый, переживший не один эксперимент юного пытливого киморта; укреплённый не только стальными полосами, протянутыми вдоль и поперёк, но и морт, которой в него было влито столько, что хватило бы на летнюю резиденцию пресветлого ишмы, да ещё бы осталось…
Конечно, Фог узнала этот сундук – ведь это была её работа.
– Так ты вырвался из Дабура? – недоверчиво прошептала она, протягивая руку и поглаживая его, как собаку. Сундук подался навстречу, точно ластясь. – Как сумел-то? Неужто стену протаранил? Ой, если учителю рассказать, он смеяться будет…
Свистнула тоненькая стрелка – наверняка отравленная – и отскочила от сундука.
Не медля более, Фог откинула крышку, перевалилась через край – и рухнула на свои вещи, с которыми давно распрощалась. А затем приказала, вкладывая всю оставшуюся силу и самое искреннее стремление сердца:
– Лети.
И сундук взмыл над песком, ринулся прочь от каравана – так быстро, что вскоре стрелы перестали его достигать, а затем стихли и голоса преследователей.
Ощутив себя наконец в безопасности, Фог подгребла под бок запасную хисту – и заснула, как убитая или как младенец.

«…всё рухнуло и никогда уже не вернётся назад, надо признать это. 
Нет ни одного способа вернуть Д. в прежнее состояние, который мы не испробовали бы. Иногда я с нетерпением жду, когда произойдёт мой собственный сброс, немилосердная память развеется дымом – может, тогда боль исчезнет? 
Чувствую себя так, словно гонюсь за тенью и пытаюсь поймать её руками. Д. нет рядом со мной – зов дороги, тяга к неизвестности оказалась сильнее, чем обязательства, которые обратились в ничто за порогом морт. И я думаю: может, всё зря? Может, не стоит цепляться за прошлое? 
Но в тот момент, когда отчаяние становится неодолимым, я выглядываю ночью на улицу и вижу Д. перед воротами своего дома. Вижу улыбку на губах; вижу взгляд, полный тоски… 
И думаю: а если что-то ещё осталось? Если оно живо глубоко внутри? 
Когда звук стихает, остаётся эхо. 
…я спрашиваю Д., зачем было возвращаться, и слышу ответ: к тебе». 

Когда Фогарта проснулась, лицо у неё было мокрым от слёз, а голова болела из-за духоты. Сундук покачивался из стороны в сторону, словно колыбель; почему-то во сне привиделись дневники Миштар, самый их конец, где записи становились неровными и отрывчатыми – и очень печальными.
– Я ведь сбежала, – хрипло пробормотала она, прикрывая глаза ладонью, хотя в полной темноте смысла в этом было мало. – Почему мне не могло присниться что-нибудь хорошее?
Горло пересохло: пить хотелось ужасно. Среди вещей отыскалась фляга с водой, та самая, которую удалось уберечь от коварных слуг караванщика вечность назад, ещё до того, как открылись врата Дабура. Утолив жажду, Фог привстала и упёрлась руками в крышку, чуть-чуть приподнимая её.
И – зажмурилась.
В первый момент наступила растерянность: вот та яркая, расплавленная медь, льющаяся с горизонта, растекающаяся по пустыне – закат или рассвет? Но почти сразу стало ясно, что это не утреннее солнце, а вечернее, потому что вместе со светом пришёл сухой зной, какой царит в песках днём и не ослабевает до самой ночи. На востоке, тёмном и мрачном сейчас, время от времени возникали белёсые вспышки и возмущения морт; к северу, на расстоянии примерно двух часов пешего пути, высилась башня с хищной чёрной звездой на вершине; на юге росло пышное, раскидистое дерево, усыпанное белыми цветами, и от него даже издали веяло смертью… И насколько хватало глаз – ни единой живой души вокруг.
Ни каравана, ни одинокого путника.
Сундук парил на высоте в четыре человеческих роста, затерянный посреди Земли злых чудес. Ещё год назад это привело бы Фогарту в ужас, но теперь она чувствовала лишь облегчение – и уверенность, что сможет справиться с любой опасностью, пока остаётся собой.
Кимортом.
– Вниз, – тихо приказала она, сопровождая слова морт с вложенным стремлением, и сундук послушно опустился на песок.
Фог откинула до конца крышку и осторожно выбралась наружу. Даже сейчас, вечером, песок обжигал босые ступни, а солнце, уже наполовину опустившееся за горизонт, ослепляло; с каждым вдохом входил в грудь обжигающий жар, но никогда ещё ощущение жизни не было таким острым.
На глазах выступили слёзы; ресницы слиплись.
Обхватив себя руками, Фогарта вздохнула прерывисто – и разрыдалась безудержно, некрасиво, в голос, как дитя, окончательно осознавая, что унизительный плен остался позади. Головная боль немного отступила, притупилась, и на смену ей пришла странная лёгкость в затылке.
Когда слёзы закончились, было уже совсем темно.
– Ну что же, – хрипло пробормотала Фог, опускаясь на песок. Её била крупная дрожь. – Учитель говорил, что в пустыне главное – позаботиться об убежище, воде и пище. Начнём с воды.
Обращаться к морт после почти целого десятидневья абсолютной беспомощности было страшно. Приходилось зачерпывать её постепенно, помалу; так неуверенный подмастерье добавляет в капсулу мирцит по капле вместо того, чтобы отмерить сразу нужное количество. Пустыня же остывала стремительно. Ещё четверть часа назад в полупрозрачных, воздушных одеждах наложницы было жарко, и вот уже захотелось накинуть на плечи тяжёлую хисту. В книгах писали, что-де в некоторых частях Земли злых чудес травяной отвар, оставленный в чаше с вечера, к рассвету покрывался тонкой корочкой льда – и сейчас легко в это верилось.
Вдоль горизонта на западе вытянулась огнистая линия; на востоке же небо стало иссиня-чёрным.
Когда морт набралось довольно, Фог сперва расплескала её на триста шагов вокруг, чутко вслушиваясь в малейшие изменения: не притаился ли где-то опасный хищник, нет ли рядом смертоносных аномалий? Но до ближайшего «злого чуда», светящегося дерева, было достаточно далеко, и, с облегчением выдохнув, она вновь сконцентрировала энергию около себя, наделила новым стремлением – и погрузила в песок.
Верхний рыхлый слой оказался чистым, почти стерильным, очень податливым к воздействию: он состоял из крошечных частиц кварца, гладких, словно обкатанных волнами. Но чем глубже опускалось облако морт, тем больше препятствий оно встречало. Крупные валуны, металл… Наткнувшись на кости – судя по всему, человеческие, – Фог вздрогнула, но не потеряла концентрацию.
Ещё ниже были фрагменты строений – фундамент, опоры, перекрытия, всё изломанное, перетёртое временем. Ниже – иссохшие глины, плотные, испещрённые трещинами.
Ещё ниже – скальные породы.
Но Фог продолжала погружать морт глубже, глубже, пока не очутилась там, где находились водоносные слои.
– Нашла, – улыбнулась она.
Вздохнула глубоко, собираясь с силами… и снова изменила стремление, наполняющее морт, заставляя живительную влагу двинуться к поверхности. Песок зашелестел, потёк в стороны, образуя ступенчатую чашу глубиной в человеческий рост, а затем полыхнул многоцветным огнём. Стенки оплавились и практически мгновенно остыли, спеклись в гладкий материал, подобный стеклу. А ещё через мгновение в эту чашу со всех сторон хлынула вода, чистая, прозрачная, ледяная, расплескалась вокруг, пропитала лёгкие белые одежды; ткань прилипла к коже, и стало холодно.
– Всё, хватит, хватит, – пробормотала Фогарта, унимая фонтаны воды, бьющие из-под дюн. – Пока довольно… Что следующее – огонь? Пожалуй, не помешает, ночи здесь не балуют теплом.
Киморты могли разжигать «вечное пламя» хоть бы и на голых камнях, но внизу, под слоем песка, рядом с развалинами древних жилищ, нашлась и хорошая древесина – не пальмы, что удивительно, а какие-то хвойники, до сих пор пропитанные смолой. Из них вышел неплохой костёр, точнее, сразу три – вокруг импровизированной купальни. Затем Фог вычертила вокруг лагеря круг, возвела невысокую ограду и наполнила её обжигающей морт, чтобы отпугнуть мелких хищников. Заряда не хватило бы надолго, самое большое, на несколько часов, но больше ей и не требовалось.
Оставалось сделать не так много: наполнить фляги про запас, согреть оставшуюся в бассейне воду, отыскать в сундуке хоть какую-то еду – сухофрукты и сухари, оглядеться по сторонам, напоследок убеждаясь, что опасностей нет…
– Всё-таки получилось, – выдохнула она, ощущая сладкую дрожь лёгкого переутомления. – Я сбежала. Действительно сбежала.
Воспоминания о том, что произошло в Дабуре, накатили душной волной. Подавив приступ тошноты, Фог стащила с себя белые одеяния – невесомые, красивые, из роскошной ткани, но предназначенные для наложниц, для рабынь.
И – испепелила на месте.
Полегчало, но не слишком.
С яростью, пугающей её саму, она выполоскала из волос запах южных благовоний, оттёрла кожу от драгоценного масла, нырнула на дно, замерла там почти на минуту – и вынырнула, жадно хватая ртом воздух.
Голова кружилась; вода стекала по волосам, щекотала обнажённые плечи и грудь.
Ночь дышала в спину холодом.
– У меня купальня посреди пустыни, – негромко произнесла Фог, широко распахнув глаза. Над ней было чёрное-чёрное небо, усыпанное злыми, колючими звёздами; еле-еле тлели костры, отбрасывая причудливые отсветы; стояла оглушительная тишина, такая, что можно было различить шелест ветра, сдувающего песок с кромки дюн. – Я киморт. Я больше никогда, никогда не позволю никому себя тронуть.
Ей было страшно признаться самой себе, что сейчас, пожалуй, она бы даже от учителя шарахнулась бы, как от огня.
«Но я ведь люблю его… да?»
Среди песков, увы, некому было дать ответ – или хотя бы подсказку, а глупое сердце в груди молчало. Вода медленно остывала. Пришлось вылезать и одеваться, и лишь тогда Фогарта осознала, что почему-то из всех ароматных подарков Дёрана выбрала слегка затёртое зелёное мыло.
То самое, которое позаимствовал у неё Сидше, когда-то давно, словно бы в другой жизни.
После скудной трапезы встал вопрос: куда двигаться дальше?
Карта Алаойша, испорченная Дуэсой, по-прежнему заставляла мирцитовый маятник отклоняться, так что рассчитывать на неё для точных расчётов не приходилось. К счастью, даже один он исправно указывал на другие города: Шуду у северной границы пустынь; Хашту, расположенный чуть западнее, на Город Ста Чудес – утопающий в роскоши Ашраб, где располагался конклав с армией всадников-арафи… и на Кашим, куда изначально держал путь караван с ценной пленницей.
Все линии сошлись в одной точке – прямо в сердце пустыни, где до ближайшего оазиса было три дня пути верхом.
Первым порывом стало вернуться в Дабур и обрушить кару на лысую голову вероломного Абир-Шалима – превратить его в уродливый, обгорелый обрубок плоти, так чтоб ни ему, ни его приятелям никогда больше и мысль не пришла замахнуться на киморта. Но, рассудив, Фогарта оставила эту идею: если Иалламу удалось сбежать – а, судя по обмолвкам прислуги, он преуспел – и передать доклад в конклав, то Абир-Шалим и так уже обрёк себя на казнь более жестокую, чем могла бы вообразить учёная дева из благополучного Ишмирата. Кроме того, один киморт уже покарал Дабур за работорговлю, наслав на город эпидемию, но никого это не вразумило, напротив, озлобило.
Вторым соблазном было ринуться в погоню за караваном Халиля-Утара арх Ташира и растерзать его на обрывки не крупнее лепестка чийны. Но это означало бы обречь на смерть не только бородатого купца-сластолюбца, но и всю его прислугу, охрану – а заодно и других рабов, которых он вёз на невольничий рынок в тесных, вонючих клетушках.
– Я должна думать не как обычный человек в гневе, – прошептала Фог, смазывая пальцами карту, нарисованную на песке, и смежила веки устало. – А как учёная-киморт… Нельзя бранить повозку, задевшую тебя, или раба-возницу – надо наказывать чванливого хозяина. А где хозяин?
Ответ пришёл сам собой.
Мановением руки она развеяла по ветру временное прибежище, забралась на сундук – и направила его в сторону города Кашим.
Оазиса, где располагался самый большой в пустыне невольничий рынок.
Маятник подсказывал, что до цели – семь дней пути, если по прямой, но на деле вышло немного больше. Лететь приходилось исключительно по ночам: чем дальше к югу, тем жарче становилось. Передвижение во тьме, впрочем, также таило в себе немало опасностей, ведь, как только пески окутывала спасительная прохлада, хищники тоже выходили на охоту. Дорога от Шуду к Дабуру была наезженной, расчищенной от значительной части аномалий, да и прожорливые твари показывались там нечасто, наученные горьким опытом; здесь же, в глубине Земли злых чудес, нога человека не ступала со времён кровавой пятидневной войны. Не раз и не два, завидев издали подозрительное скопление морт, Фог закладывала большой крюк, чтобы обойти опасный участок. Однажды она уткнулась в странную расщелину – не широкую, но необычайно глубокую, словно бы бездонную; собралась уже было перелететь через неё, но приметила зыбкое марево в воздухе и догадалась сперва послать перед собой камень.
Его в одно мгновение размололо в пыль и затянуло в пропасть.
Пришлось несколько часов лететь на запад, чтобы обогнуть расщелину; к цели в тот день продвинуться почти не удалось.
Другой случай произошёл в двух днях пути от Кашима. Стремясь наверстать упущенное время, Фогарта гнала сундук почти сутки подряд и остановилась на отдых, когда солнце уже стало клониться к закату. Проснулась она глубокой ночью от омерзительного чувства, словно кто-то ощупывает её глазами. Осторожно приоткрыла крышку, выглянула наружу… Под сундуком, внизу, на расстоянии всего в два человеческих роста, пылали изжелта-зелёные огни, расположенные попарно. Не сразу удалось понять, что это – множество глаз миниатюрных пустынных хищников, обликом и повадками напоминающих одновременно и мелких псов, и ящеров… Вот только в той стае ни одного живого зверя не было.
Животные-мертвоходцы встречались нечасто, но уж когда им попадался на пути караван без киморта или хотя бы без толкового мастера – люди были обречены, поскольку твари сбивались в стаи по пять десятков особей самое меньшее и преследовали своих жертв без устали днём и ночью.
Фог, конечно, испепелила свору, но не могла перестать думать о том, что было бы, если б сундук опустился немного ниже.
В пути беспрестанно приходилось быть начеку; вечерами же, сразу после трапезы и перед тем, как отправиться в дорогу, она старалась выделять немного времени на чтение. В основном листала учёные книги, иногда обращалась к трудам прославленных мастеров, особенно тем, которые занимались лекарским делом или усовершенствованием предметов обихода. К дневникам Миштар отчего-то рука не тянулась, и размышлять об учителе тоже по-прежнему было неловко. И даже если б он вдруг свалился с неба, а память его нисколько не пострадала, Фогарта бы, пожалуй, притворилась кем-нибудь другим – а то и вовсе бы спряталась.
«Вот разберусь с работорговцами, тогда, пожалуй, не стыдно будет взглянуть ему в глаза», – убеждала она себя.
Верилось в это с трудом.
На подходах к Кашиму оазисы стали попадаться чаще. Обычно Фог старалась избегать их, но затем поняла, что поступает глупо.
– Невозможно вечно прятаться от людей, – процедила она сквозь зубы, наблюдая с высоты за тем, как движутся к источнику, окружённому выносливыми пустынными деревьями, всадники, одинокие путники и целые караваны. – Да и в Кашиме их несравнимо больше… Нечего бояться.
Сперва ей приходилось уговаривать себя, что если-де накинуть сверху балахон, вроде того, что носили местные пастухи, а на сундук наложить сверху образ тхарга, то на неё никто и глядеть не станет, примут за бедняка или бродягу, добирающегося из одного города в другой. Но затем Фог рассердилась на собственные мысли: ей – и прятаться? От кого, от каких-то кочевников-южан, которых в Шимре и близко бы не подпустили ни к розовым башням цеха кимортов, ни тем более ко двору пресветлого ишмы, куда ей не раз приходилось бегать по поручениям учителя?
Раззадорившись, она выкрасила хисту в бирюзовый цвет, нижнее платье – в нежно-лиловый, а ту рубаху, что прилегала к телу, сделала серебряной – так, чтобы ткань ослепительно сверкала на солнце, показываясь при каждом движении. Уселась на сундук, подогнув под себя ноги, как вельможа на дворцовом чаепитии, гордо выпрямила спину, а волосы оставила непокрытыми. Купол из морт висел над ней, защищая от жарких лучей, и иссушающий пустынный ветер обращался в ласковый бриз, касаясь её лица…
Когда Фог вошла в оазис, то самодовольные купцы опускали глаза и уступали дорогу, а стражи с мечами в половину человеческого роста кланялись.
– Ещё бы, – пробормотала она, вспомнив слова Сидше. – Это ведь юг. Здесь чем пышнее свита, тем важнее человек; чем больше золота на себя напялишь, тем более состоятельным тебя посчитают. Видно, так они относятся и к силе: если вести себя как вздумается, то они сочтут, что ты можешь себе это позволить.
Никто не воспрепятствовал ей, когда она, не обращая внимания на очередь, лихо спланировала к источнику и спрыгнула на землю, чтоб наполнить фляги водой. Напротив, некий вельможа в расшитых золотом одеждах велел своей охране оттеснить людей от чаши с водой, дабы «не оскорбили они взора ясноокой госпожи».
Фог даже благодарным кивком его не удостоила.
Вельможа одобрительно цокал языком, а стражники его кивали друг другу.
До Кашима оставалось полдня пути.
Если в глубине пустыни превыше всего ценится вода, то ближе к городам люди вспоминают, что есть ещё и другие сокровища: золото, серебро, тончайшие драгоценные ткани, кожи тонкой выделки, пряности, вина, всевозможные изящные безделицы, тхарги редких пород с яркими гребнями, книги с тайными знаниями, мирцит и хитроумные механизмы от мастеров, деликатесы с севера, оружие и, конечно, рабы. Всё это стекалось в оазис Кашим с разных концов Земли злых чудес, потому что на окрестных рынках можно было найти любую диковинку по сходной цене, а конклав смотрел на местные вольности сквозь пальцы. Ведь, как говорили южане, котёл разорвётся, если не сдвинуть крышку и не выпустить пар.
Разумеется, сюда устремлялись и проходимцы, мошенники, просто бродяги, ищущие счастья – словом, авантюристы всякого пошиба.
Не раз и не два приходилось Фог по дороге обгонять подозрительные процессии. Однажды померещился даже впереди обгорелый остов шатра – того самого, который она сама подожгла, но вблизи оказалось, что это скитальцы-кьярчи тянут древнюю-древнюю повозку, такую грязную, что цвета полога уже не разглядеть. Богатых караванов, наоборот, почти не встречалось – состоятельные люди предпочитали путешествовать после заката, когда становилось чуть прохладнее. Единственное исключение составляли, пожалуй, всадники-арафи. Превосходные воины, мнящие себя потомками царских родов, они разъезжали на крупных тхаргах особой масти, ослепительно-белых с синими гребнями, и горе тому, кто не успеет склонить голову, завидев такую кавалькаду! Взмах мечом – и непокорная голова покатится по песку.
Считалось, что это всё от непомерной гордости и буйного нрава арафи; впрочем, в присутствии настоящих правителей с вооружённой свитой, членов конклава или же кимортов они почему-то сразу вспоминали и о смирении, и о сдержанности… Так что, заметив издали характерную окраску тхаргов и развевающиеся по ветру бледно-голубые одежды, Фог только фыркнула и добавила сундуку ускорения, намереваясь побыстрее проскочить мимо неприятной процессии.
Но не тут-то было.
Краем глаза она заметила в окружении всадников-арафи долговязого человека, седого, как лунь, облачённого в хисту на ишмиратский манер – и застыла, точно вмёрзла в воздух.
«Это не Алаойш, – пронеслось в голове. – Не может быть он!»
Ещё не разглядев толком странника, подспудно Фогарта знала уже, что на её учителя он не похож ничем, кроме восточных одеяний: ни жестами, ни ростом, ни лицом. Но сердце уже зашлось в тревожном ритме, и просто пролететь мимо она не смогла.
Всадники-арафи уже обнажили мечи – здоровенные нелепые клинки, только для запугивания и годные. Странник в хисте потихоньку пятился, прижимая к груди что-то длинное, металлически блестящее…
«Неужели тоже оружие? – успела подумать Фог, но почти сразу присмотрелась и поняла, что он держал флейту. – Бродячий музыкант или сказитель? А, всё одно – воинам он не противник!»
Не рассуждая больше, она подлетела к всадникам и заложила петлю вокруг них, давая им время разглядеть и яркие одежды, и необычные повадки, и, собственно, сам сундук, парящий над землёй. Один воин-арафи выкрикнул что-то угрожающее и махнул мечом, но хватило одного взгляда – подкреплённого морт с вложенным в неё стремлением, разумеется, – чтобы заставить его преклонить колени вместе с тхаргом.
Остальные всадники вели себя осмотрительнее.
– Приветствую тебя, странник, да будут долгими твои дни, – обратилась Фог сразу к бродяге, игнорируя всадников-арафи, словно они были пылью у края дороги. – Судя по твоим одеждам, с нравами Ишмирата ты знаком. А сведущ ли ты в местных наречиях?
– Весьма, госпожа! – звонким мальчишечьим голосом откликнулся тот, явно испытывая немалое облегчение. – Девять пустынных наречий знаю я, как родные, и ещё на девяти смогу связать пару слов.
– Тогда будешь моим переводчиком, – довольно кивнула Фогарта и, порывшись в поясном кошеле, нашла крупный, чистый аметист и кинула его страннику. – Этого хватит?
– Вполне, госпожа, премного благодарен! Я… ох, как высоко-то! – удивился странник, когда она, не дожидаясь согласия, дёрнула его за руку, помогая забраться на сундук. – А как летим-то быстро! Госпожа, а можно мне им рожу скорчить? Всё равно ведь не догонят.
– Так-то я не против. Но если в Кашиме столкнёшься с ними, а меня рядом не будет?
– Разумно, – вздохнул странник, завозившись у неё за спиной. – Жаль, я раньше не подумал. Я ведь того… уже… Ох, они следом скачут! Можно подумать, что я им зло какое сделал! Да они ведь рож страшнее, чем в зеркале, поди, и не видали!
Фог не выдержала и расхохоталась.
– Тогда держись!
И четверти часа не прошло, как всадники-арафи безнадёжно отстали и исчезли за горизонтом. Зато вдали показалась громада из белого камня в окружении тёмной пустынной зелени – оазис Кашим.
– Это врата заката, – вкрадчиво заметил странник, приспособившийся уже, видимо, к полёту. – Если нет особой разницы, где входить, я бы выбрал врата севера. Во-первых, так мы попадём в кварталы для иноземцев, где несложно затеряться. Во-вторых, я знаю там один очень приличный гостевой дом, где хозяйка любит хорошую музыку и интересные рассказы. В-третьих, если те вспыльчивые господа станут расспрашивать о нас стражу, то вряд ли они обойдут все ворота, наверняка ограничатся ближайшими.
– А ты предусмотрительнее, чем я думала, – заметила Фогарта, разворачивая сундук влево.
– Ну, голова-то у меня одна, и терять её не хочется. Где новую найду – такую же болтливую? – весело ответил странник. – Рекомендую, госпожа, вон там опуститься на землю, а дальше идти пешком. Есть у вас неброская накидка? Если нет, достаточно хисту наизнанку вывернуть, белым подкладом наверх.
По спине мурашки пробежали. Вспомнились сразу невольничьи одежды из невесомого газа…
– Нет уж, никакого белого цвета.
В итоге в Кашим они так и вошли, притворившись кимортом из ишмиратского цеха и подмастерьем, а сундук замаскировали под самоходную тележку. Ученическая печать, извлечённая из кошеля, оказалась для стража достаточно убедительной – узор он узнал, хотя в деталях явно не разбирался. Платы за проход с них не взяли, более того, любезно подсказали «надёжный» постоялый двор и чайную, где якобы подавали восточные сладости.
– «Надёжный», как же, – проворчал странник. – Значит, для них надёжный, чтоб за нами следить было сподручнее… Нет, пойдёмте-ка, госпожа, отсюда с глаз долой. Наше дело – сегодня всадникам не попадаться, а там они ещё с кем-нибудь повздорят, а о нас думать забудут… то есть о вас: про обиду на сильного легко забыть, так оно безопасней.
В глубине квартала для иноземцев наречия Ишмирата и Лоргинариума и впрямь звучали чаще, чем местные. Проводив Фогарту до гостевого дома, небольшого, но чистого и светлого, странник с сожалением вздохнул, помялся – и вернул ей аметист:
– Премного благодарю за спасение моей весёлой… то есть я хотел сказать никчёмной жизни, госпожа. И впрямь, чудеса происходят тогда, когда не надеешься на спасение. А уж полетать и вовсе было славно, – мечтательно улыбнулся он. – Если вдруг помощь понадобится, то спросите Сэрима, меня тут многие знают.
И – махнул рукой, собираясь уйти.
Фог недоверчиво смотрела ему вслед, проверяя, на месте ли деньги и ценности, даже оглянулась по сторонам – не бежит ли стража, не крадутся ли злоумышленники из тёмного переулка, пока она отвлеклась на прощание? Но бродячий музыкант, похоже, и впрямь оказался честным малым.
И, лишь когда он почти уже скрылся за поворотом, до неё дошло, где она уже слышала это имя.
– Ты друг Дёрана?
Странник застыл как вкопанный, а когда развернулся и снова подбежал к ней, то лицо его совершенно переменилось: белёсые брови смешно задрались от изумления, а жёлтые глазища стали как плошки.
– А ты-то откуда его знаешь?
– Он часто заходил к моему учителю, – призналась она смущённо. Почему-то казалось, что дружба эта – не её заслуга, а значит, стыдно на неё претендовать. – Получается, что и со мной тоже знался, подарки приносил. Когда бусы из орехов, когда сласти, а чаще всего…
– …мыло, – вздохнул Сэрим. – Клятое душистое мыло, и откуда только брал его? Подсунул, зараза, мне как-то чёрный брусок, с виду ладный, а потом он возьми и провоняй мне всю сумку дымом и жжёными деревяшками. Тьфу ты! Ну, раз он тебе друг, то и ты мне подруга, – заключил он невозмутимо и потянул Фог за собой. – А значит, пойдём дальше. Хозяйка этого гостевого дома, конечно, женщина честная, но уж больно дорого берёт, а с богатых даже и вдвое больше. А тут неподалёку, не поверишь… Кстати, можно на «ты»? Так вот, тут неподалёку один северянин чайную держит. Северянин – и чайную, каково? Вот и я удивился, а между тем настои у него – закачаешься!
Болтая так непрерывно, Сэрим утащил её в лабиринт извилистых улочек, которые поднимались выше и выше, пока не привели на террасу, нависающую над городом. Мимо заведения, плотно увитого лозами, человек непосвящённый мог бы и мимо пройти – и зря: внутри было прохладно, пахло необыкновенными островато-свежими северными травами, а стены сплошь покрывала мозаика, прозрачно-голубоватая, серебристая и синяя, так что казалось, будто разом из жаркой пустыни попадаешь в ледяную пещеру.
Кормили здесь тоже прилично, хотя, на вкус Фог, не жалели соли и перца… Впрочем, кроме приправ, лишнего ничего в блюдах не было.
Вскоре выяснилось, что с Дёраном приятельствовал Сэрим давно – «полтысячи лет уже», как пошутил он, разливая по чашам лёгкое, почти не пьянящее вино. Бродил то там, то здесь, на жизнь зарабатывал музыкой, из-за неё же намедни попал в немилость к всадникам-арафи: заметил, что уж больно складно позвякивает на тхарге сбруя в такт с воинским сопением, и попытался воспроизвести это на флейте. Всадники шутку не оценили, инструмент приказали отдать, но тут уже воспротивился Сэрим.
– Мне, может, флейта – вместо сердца, – ласково погладил он её и снова прижал к груди. – Если её сломать – большая беда будет, но этим мальчишкам буйным объяснишь разве? Конечно, нет. Ты, госпожа, подкладывай себе мяса, уж больно ты бледная и худая. Будто целое десятидневье на одной воде и чёрствых лепёшках провела.
Фог не стала уточнять, что примерно так и было – разносолами пустыня не баловала.
Великой цели у бродячего музыканта отродясь не водилось. В оазис Кашим он собирался заглянуть ненадолго – повидать знакомых, подзаработать денег и двинуться на север, к границе песков. По его словам, города там «пригляду требовали», потому что из них «вечно всякая дрянь лезла». Из оговорок стало ясно, что, хоть Сэрим и не работал на конклав, но изредка отправлял им донесения – где какой местный царёк зазнался и совсем уж дикие вещи творит, где опасное возмущение морт появилось и прочее в таком же духе. С Дёраном он встречался несколько раз в год, обменивался новостями; на север ходил редко – мол, тамошние горы ему навевали печальные воспоминания…
Вслушиваясь в его болтовню, Фогарта на мгновение почувствовала себя как дома – в те невообразимо далёкие времена, когда у неё ещё был дом, в который можно вернуться. Наверное, потому что Сэрим неуловимо чем-то напоминал Дёрана – может, яркой сединой в сочетании с мальчишечьим лицом или манерами. И на самого Алаойша походил немного – заботой, уверенностью и тем, что знал об окружающем мире куда больше девчонки-киморта, только открывающей для себя жизнь…
Хотя был, разумеется, совершенно другим.
– Ну, а тебя как на юг занесло? – спросил он, подперев щёку ладонью. – Небось, окончила ученичество и подалась путешествовать?
И тут словно плотину прорвало – Фогарта вывалила на него всё, что случилось после того, как Алаойш переступил порог морт.
Сэрим слушал внимательно, не перебивал. Лишь изредка он суживал глаза, и тогда отчего-то подавальщики в чайной начинали спотыкаться и путать заказы, а белая мозаика на стенах словно бы покрывалась настоящей изморозью. История об эпидемии в Дабуре, похоже, нисколько не удивила его, словно до него уже доходили сплетни; имя Абира-Шалима арх Астара явно вызвало брезгливое отвращение. А рассказ о лечении заставил-таки Сэрима изумлённо вздёрнуть брови и одобрительно закивать – то, как решилась проблема, явно ему понравилось…
Когда же речь зашла о том, как Фог одурманили и продали в рабство, на мгновение стало трудно дышать, словно вся морт, которая была в чайной, собралась вокруг них.
– Сказал бы я, что тебе повезло спастись, но не стану, – произнёс он рассеянно – и в то же время сосредоточенно, словно мысли его сконцентрировались на чём-то другом, не на разговоре и не на трапезе. – Алаойш Та-ци хорошо тебя научил, да и от случайных попутчиков ты взяла лучшее, что могла. Можешь гордиться собой, Фогарта Сой-рон. Как, говоришь, звали того презренного торгаша, который тебя выкупил?
– Халиль-Утар арх Ташир, – тут же ответила она. – Никогда не забуду ни его имя, ни лицо.
– И я, – сухо кивнул Сэрим. И посмотрел на неё в упор – страшными, почерневшими глазами, похожими на давешнюю бездонную пропасть в пустыне. – И что же ты будешь делать теперь?
Это Фог обдумала очень хорошо – времени ей хватило.
– Сперва попробую отыскать тех проданных кимортов, брата и сестру, – сказала она, отхлебнув из чаши. Голова уже немного кружилась, но то было честное, простое опьянение – никакого вредного дурмана. – Потом узнаю, кто вообще начал продавать кимортов и зачем. Есть у меня дурное предчувствие… Не для украшения гарема же их покупают, право.
– И то верно, – согласился Сэрим со вздохом. И поднялся: – Смотрю, для тебя трёх чаш с вином многовато будет. Ступай-ка спать, ясноокая госпожа. А завтра попробуем с тобой поспрашивать на рынке. Говорят, там недавно интересных рабов привезли, вся округа судачит… А сейчас отдохни.
– Мы? – сонно удивилась Фог, с трудом приподнимая потяжелевшую голову.
– Мы, – подтвердил он. И подмигнул: – Неужто я брошу подругу моего друга в беде? Ай, нехорошо обо мне думаешь, госпожа! Да и плату нужно отрабатывать.
«Какую плату?» – удивилась было Фогарта, но тут заметила в руке у него тот самый аметист, который с самого начала посулила за услуги переводчика.
Когда Сэрим умудрился стащить его из поясной сумки, она так и не поняла.

Спалось в гостевом доме хорошо.
Сперва Фог собралась было залезть в сундук, как делала в пустыне, и заснуть там, но затем отругала себя: осторожность – одно, а страх, порабощающий сознание, – совсем другое. В итоге ночь прошла спокойно. Никто не попытался войти в комнату ни с добрыми намерениями, ни со злыми; купол из морт, даривший прохладу днём, исправно очищал воздух от ароматов вездесущих южных курений; сундук бдительно щёлкал крышкой на всякий подозрительный звук снаружи. Перины казались упоительно мягкими, а шёлк простыней ласкал кожу, точно уговаривая подремать подольше… Но с рассветом в дверь безжалостно заколотил кулаком Сэрим:
– Просыпайся, ясноокая госпожа! – крикнул он. – Наш гостеприимный хозяин уже приготовил завтрак. Лепёшки с мёдом и сыром – доводилось пробовать такое чудо?
Выпекались лепёшки в печи, а мёд был таким твёрдым, что его приходилось раскалывать на кусочки ножом и плавить, словно масло, на горячей сдобе. Вкус на контрасте с крупитчатым, плотным, солёным сыром и впрямь оказался чудным, но Фог понравилось.
За завтраком Сэрим рассуждал вслух:
– Отыскать человека, которого продали два года назад, не так-то просто. Тем более что не каждого раба выставляют на всеобщее обозрение. На особый товар – особый купец, слыхала такую поговорку? Так вот, ценных невольников зазря не пугают, показывают их лишь тем, кто может за них заплатить, а ради мастеров или, скажем, северных красавиц и вовсе устраивают закрытые торги. Исключение – это когда человека опозорить хотят, ославить на весь юг, вот тогда его и у столба день-деньской держат, и торги делают публичными. Год-другой назад так некий правитель свою провинившуюся жену продавал, а она возьми и помри от унижения… Разговоров тогда было много. Но есть место, мимо которого ни одна сделка не проходит. А называется оно учётной палатой конклава, там налоги считают. И если какой торговец от уплаты уклоняется, то его в лучшем случае палками побьют, а в худшем и из оазиса выгнать могут в пустыню, а это простому человеку верная смерть.
Фог подложила себе ещё лепёшек, предчувствуя, что день будет долгий и трудный, а вечером есть вовсе не захочется.
– Значит, в той палате могут подсказать, кому продали одурманенных кимортов?
Сэрим ухмыльнулся – так, что стал похож на пустынного зверька эль-шариха, своими хитрыми уловками причиняющего немало беспокойства купцам.
– Так-то прямо не скажут, но я знаю, кому можно на ушко пару слов шепнуть, чтоб мне по совести ответили. А там уже два пути: либо записи о продаже в палате есть, и тогда останется только их раздобыть… Либо записей нет, а это значит, что торговец налогов не уплатил, и тогда уже конклав за ним на охоту выйдет. Нам и то и то на руку.
По дороге к рынку Сэрим коротко рассказал о здешних нравах и обычаях: как следует смотреть, как говорить, перед кем голову склонить можно, а перед кем – ни за что нельзя. Общались в Кашиме в основном на торговом наречии, но если кто хотел сбить цену, то переходил местные говоры: для чужака любой товар был дороже, а земляку, пусть и притворному, купцы частенько готовы были сделать скидку.
– Женщины тут всё больше молчат, – особо отметил он. – Бедные и безродные – потому что их и за людей-то не считают, а какая-нибудь уважаемая госпожа побрезгует своё лицо и голос показать презренному торгашу. Причины, вишь, разные, а итог один, – невесело развёл он руками. – Ну что, осмотримся сперва? Может, натолкнёмся на этого твоего Халиля – собачьего сына, да простят меня безродные псы за такое сравнение.
Фог согласилась – и уже через несколько минут пожалела о своём решении.
Невольничий рынок был отвратительным местом.
Ещё до того, как начинались торговые ряды, у дороги стояли люди в обносках и держали на верёвках, как животных, других людей. Отец, продающий сына-калеку или дочь, недостаточно красивую, чтобы найти себе мужа; беззубый старик, после смерти детей неспособный прокормить внуков, а потому избавляющийся от одного из них; обедневший купец, сбывающий с рук последнюю прислугу; девушка, предлагающая свою младшую сестру в уверенности, что девочке лучше жить как рабыне, чем побираться на улице… Все виды пороков, все сорта предательства явились сюда, но это уже никого не удивляло – чем тяжелее жизнь, тем меньше в ней добра.
Дальше располагались клетки – средоточие мерзости. Любой человек мог попасть туда: за долги, за провинность, по приговору суда и даже вовсе без причины, попавшись разбойникам в неурочный час. В Ишмирате признавали только судебное рабство и долговое, а всех остальных несчастных, попавших в Шимру, надлежало освободить… Да вот только как доказать несчастному, который не знает никаких языков, кроме родного, что он был продан обманом? Уж легче хозяина убить и сбежать, надеясь на чудо.
От клеток издали смердело. Рабов кормили и давали им воду, но понемногу, лишь бы не уморить голодом и жаждой, а об удовлетворении других потребностей и речи не шло. Кто-то стоял у прутьев, вытянув руку наружу, и клянчил денег, чтоб выкупиться; иные рыдали, обнявшись – видимо, члены одной семьи, которым вскоре предстояло разлучиться; некоторые же, совершенно измождённые, спали на грязном полу, пока другие перешагивали через них.
Вскоре Фог замутило; она прижала пальцы к губам, с трудом сдерживая тошноту, и ускорила шаг.
«Вот бы уничтожить здесь всё… Хотя нет, не поможет, – оборвала она себя. – Рабство на юге процветает веками, потому что нет ничего дешевле, чем человеческая жизнь. Значит, надо изменить сам подход… Привезти больше мастеров, как в Ишмирате? Чтоб проще было купить самоходную повозку, чем нанять носильщиков для паланкина? Вернуть воду в пустыню, чтобы каждый мог прокормить себя сам и никому не приходилось продавать одного ребёнка, чтобы второй не умер от голода?»
Почти невозможные предположения – однако более реальные, чем надежда, что невольничий рынок исчезнет сам по себе, а богатые купцы вдруг начнут испытывать отвращение к рабству.
Зловонные ряды клеток закончились, однако дальше стало только хуже.
В глубине рынка располагались павильоны, где сладкоголосые зазывалы рекомендовали приобрести ценных мастеров, нежных красавиц и юношей, услаждающих взор. Если людей из клеток покупали по дешёвке, то сюда приходили с кошелём, наполненным серебром – а то и золотом. Искусный кузнец или ювелир, могучий воин, опытный проводник – кого только не было здесь! Многие, завидев состоятельного покупателя, начинали предлагать себя сами, и это было отвратительней всего.
– Она просто видит твоё доброе лицо и надеется, что ты будешь с ней ласкова, – тихо пояснил Сэрим, когда Фог отшатнулась от юной красавицы, призывно вытянувшей руки. – Она, верно, рождена рабыней и не надеется уже обрести свободу. Красивая, благонравная хозяйка, которой легко прислуживать – предел её мечтаний… Потерпи, ясноокая госпожа. Нам совсем немного осталось пройти – чуть дальше мой друг держит чайную, и туда в полдень неизменно приходит отдохнуть один почтенный старец, и вот он-то нам и нужен.
Дёргано кивнув, Фогарта опустила взгляд и дальше постаралась шагать быстрей и не смотреть по сторонам, отрешиться от криков, не замечать одурманенных лиц… Рынок был устроен так, чтоб непременно пройти мимо всех шатров, благо что расстояние между ними позволяло разминуться даже двум отрядам всадников-арафи. Ряды тянулись и тянулись; призывы торговцев слились в один безобразный хор. Безупречная память и острая наблюдательность киморта едва не превратились в проклятие для Фог, и она уже хотела зажмуриться и идти вслепую, когда приметила за отдёрнутым пологом шатра странно знакомую фигуру.
– Ясноокая госпожа? – встревоженно окликнул её Сэрим.
«Мне померещилось, – стучало в висках. – Померещилось».
Но глаза различали всё новые и новые детали. Разворот плеч; полотно гладких, блестящих чёрных волос; тонкую талию; шрам от шеи до лопаток – и татуировку в виде роя мотыльков, спиралью обвивающих спину, грудь, живот…
Морт, точно откликаясь, началась закручиваться в воронку, словно гигантский смерч – от земли и до неба.
Фог сделала несколько шагов на негнущихся ногах и тихо произнесла:
– Я забираю этого человека, уважаемый господин.
Сидше, обнажённый и прикованный к столбу, поднял на неё усталый, выцветший взгляд…
«Хорошо ведь киморта в должниках иметь, да?  – зазвенел в ушах призрачный смех. – Вот увидимся, и я что-нибудь попрошу». 
…и опустил глаза, сгорбившись.
«Значит, просить ни о чём не будет».
– Аше-аше, какая прекрасная госпожа снизошла до скромного шатра этого слуги! – притворно залебезил купец, явно оценивая её облик. – Из самого Ишмирата прибыла к нам, верно? Как далеко! Как славно! Ох, мой дом будет вечно благословлён! Но не гневайтесь, госпожа, на этого покорного слугу, ибо тот раб… тот раб не продаётся. Он уже куплен.
– Я забираю этого человека, – спокойно повторила Фог. Внутренности у неё свело от гнева. – Не покупаю.
– Но если прекрасная госпожа предложит справедливую цену… Что?
Небо стремительно темнело; невиданная гроза собиралась над Кашимом. Сэрим, который собирался было вмешаться, настороженно застыл.
– Как твоё имя, торговец?
– Себир-Илим арх Ашри арх…
– Скажу лишь один раз, Себир, – прервала она его так же тихо. Вдалеке уже раздавались раскаты грома, и вспышки расцвечивали небо бесцветным огнём. – В Дабуре некий жадный купец одурманил одного киморта и продал в рабство. Десять дней учёная-киморт – да, к слову, это была женщина – провела в клетке, как животное. Затем действие дурмана ослабло. И вот представь, добрый Себир, – понизила голос Фог ещё больше. – Эта учёная-киморт попала в славный город Кашим, на невольничий рынок, и увидела там своего друга прикованным к столбу. Как ты думаешь, что случилось дальше?
Купец, побледневший, как сама смерть, трясущимися руками разомкнул оковы – и подтолкнул к ней обессиленного Сидше.
Когда они вышли на улицу, сплошной стеной хлынул ливень.
Сердце у Фог колотилось в горле, а глаза застилала кровавая пелена.
…В оазисе Кашим изредка бывали дожди, но таких – ещё никогда. В небе точно бездна разверзлась. Гром грохотал непрерывно, так, что закладывало уши; проблески молний, сперва редкие, вскоре слились в сплошное голубовато-белое зарево. Драгоценная вода, за которую предавали, продавали, убивали, ныне текла по мостовым, размывала кладку, выполаскивала мусор из-под прилавков – и катилась дальше мутной волной. Кто-то в страхе забился в ближайший шатёр, кто-то раскачивался, стоя на коленях, и возносил молитвы своим богам; а иные – дети, безумцы и нищие – носились под тугими струями, подставляли дождю лицо, кричали и смеялись.
Первые шаги Фог сделала по инерции, затем опомнилась, стащила с себя хисту, оставаясь в нижних платьях, и накинула её на плечи Сидше.
– Всё равно никто не посмеет смотреть, – процедила она сквозь зубы, рывком затягивая шнуровку. – Но так лучше… Друг Сэрим?
– Я всё улажу! – крикнул тот в ответ, махнув обеими руками. И задрал голову к небу: – Ух, ну и красоту ты навела! Отродясь здесь такого не бывало. К приятелю я, пожалуй, один наведаюсь. Вернусь на закате… А ты сама-то назад дорогу вспомнишь?
– Киморты ничего не забывают.
– Уж вижу, – пробормотал Сэрим ей вслед. – Такую кто остановит, н-да… Ну-ка, глянем, как там поживает Себир-Илим арх Ашри. Поди рад, что хоть жив остался.
Под ливнем улицы Кашима почти опустели. Других кимортов в округе то ли не нашлось, то ли они решили не вмешиваться, но потоки дождя выполаскивали город целый час, постепенно иссякая. К тому времени Фог беспрепятственно добралась до квартала иноземцев, отыскала гостевой дом и привела Сидше в свою комнатку. За весь путь он не обмолвился ни единым словом, шёл быстро, не запинаясь, но головы не поднимал.
– Хозяин, сделай милость, приготовь сытный обед на одного… на двух человек. И горячего чаю, пожалуйста.
Северян ловко поймал серебряную монетку. Если он и удивился тому, что учёная-киморт вернулась с другим спутником, то ничего не сказал, даже виду не подал.
Очутившись в комнате, Фог отпустила наконец руку Сидше – пальцы свело, и разогнуть их удалось с трудом – и откинула крышку сундука. Среди сокровищ, пожалованных ей в Дабуре за исцеление от чёрной болезни, было множество камней, драгоценных и полудрагоценных, разной чистоты. Некоторые из них годились для работы с морт, но большая часть могла пойти только на поделки. Один из них, мутно-голубой кристалл с мужской кулак величиной, в Ишмирате разве что резчику бы отдали – пиалу для вина выточить, но для грубых преобразований он тоже подходил. Фогарта подбросила его в воздух, поймала на лету облаком морт, вкладывая стремление, и раскатала в тонкое, плотное, но лёгкое полотно; подумав, раскрасила его в любимый насыщенно-синий цвет и вылепила наскоро свободную хисту вроде той, что любил носить Алаойш. Неловко подхватила её, глянула, не просвечивает ли где ткань – и пихнула Сидше в руки, буркнув себе под нос:
– Вот, надень. Моя тебе тесновата, да и смотрится глупо… И намокла она. Дай высушу, что ли, – закончила она совсем тихо.
Колени подкосились, и, скрывая слабость, Фог присела на краешек сундука, продолжая перебирать дары из Дабура.
«Хоть на что-то они сгодились».
– В драгоценные камни меня ещё не обряжали.
Голос Сидше звучал нормально. Хрипловато, словно из-за простуды или сильного напряжения; речь была спокойной, ясной, без дурманной заторможенности и без прерывистости, как случается, если человек долго молчит.
– Этот не драгоценный, поделочный. Но морт хорошо впитывает, – отозвалась Фог, чувствуя, как к горлу подступает. Золотые монеты выскользнули из пальцев и упали на дно сундука, к другим сокровищам. Она вцепилась рукой в крышку сундука и сгорбилась, пытаясь подавить дрожь, но глазам стало мокро, жарко – и слёзы потекли по лицу. – Ну как же… как же так? Ладно, я – я ведь глупая, жизни не знаю… Но ты-то? С тобой-то так почему?
Только теперь, кажется, до неё доходило в полной мере: то, что произошло с ней, могло случиться с любым. Вообще с любым – с правым, с виноватым, с умным, с наивным…
Не было понятия «поделом»; не было слова «заслужил».
Была только подлость, а перед ней каждый уязвим.
– Ты правду от лжи отличать умеешь? – спросил Сидше вполголоса.
Хлопнула мокрая ткань, словно её встряхнули, распрямляя, а потом отсыревшая хиста легла на крышку сундука.
– Если человек сам знает, что врёт, то да, – откликнулась Фог и шмыгнула носом. – Если он заблуждается, то нет… А ты соврать хочешь? Тогда не объясняй ничего лучше. Мне всё равно.
Вжикнула шнуровка на новых одеждах – видно, Сидше утягивал рукава под свои запястья.
Молчал он долго, а когда заговорил, то прежних вкрадчивых ноток и следа не осталось.
– В Шуду я встретил одну женщину. Она спросила меня о… об особом товаре, который был на борту «Штерры». Я ответил, что потерял его, но готов возместить затраты. А когда проснулся в следующий раз, то был уже в клетке, а почтенный торговец показывал мне бумагу, согласно которой я сам себя продал, чтобы расплатиться с долгами. Он клялся, что я сделал это при свидетелях, и ещё три весьма уважаемых человека охотно подтвердили его слова. Правда, – он усмехнулся, – они не смогли определиться, в каком городе это произошло, в Шуду или в Кашиме. Но, так или иначе, как можно не поверить уважаемым людям?
Фог не оборачивалась, но чутко прислушивалась к малейшим изменениям в морт. Признаков лжи она уловить не смогла, хоть Сидше явно что-то недоговаривал.
– Что за женщина такая, ты, конечно, не скажешь, – буркнула она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. И – окаменела, когда пришла вдруг неожиданная идея. – Дуэса. Это была Дуэса Шин-раг, да? Ты ведь её давно знаешь… А насколько давно? Тот шрам на спине тоже оставила она?
Дышать отчего-то стало трудно, словно воздух застревал в груди.
– Который шрам?
Этот ответ поведал Фог больше, чем мог бы любой другой.
Раздался деликатный стук в дверь.
– Ясноокая госпожа, обед вам в комнату подать или вы вниз спуститесь? – звонким голосом спросил мальчишка, хозяйский сын.
– Спущусь! – крикнула она в ответ. И тут же сообразила, что решила за двоих, ойкнула, прижала пальцы ко рту смущённо: – А ты? Ты вниз пойдёшь или тут поешь?
Сидше рассмеялся – в первый раз за всё время после того, как они расстались в Шуду и каждый пошёл своей дорогой.
– Как пожелаешь, так и поступим, красавица, – шепнул он, обнимая её со спины. – Можем и спуститься, если ты не боишься, что люди станут судачить: мол, строгая хозяйка – эта дева из Ишмирата, не даёт рабу своему ни штанов, ни сандалий.
– Я тебя не покупала, это купец сам решил тебя отпустить, без всякой платы, – резко возразила Фогарта, вскидывая подбородок. И, снова прокрутив в голове последнюю фразу, хлопнула себя по лбу: – Точно! Как же в хисте на голое тело ходить! Сейчас придумаю что-нибудь, там ещё негодные камни были.
Уже позже, выбирая между треснутым куском зелёного кварца и прихваченным из дома янтарём, она сообразила, что Сидше её обнял – а она не отшатнулась.
Только места, где он прикасался, отчего-то горели.
В узком окошке видно было город, с высоты похожий на россыпь глиняных черепков. От страшных, иссиня-чёрных туч осталось только несколько белесоватых облаков, которые ветер сгонял к горизонту. Над мостовыми и крышами поднимался пар; зыбкое марево дрожало, искажая перспективу. На резных, кожистых листьях пальм дрожали капли воды, преломляя солнечный свет… А высоко-высоко над всем этим парили в небе две радуги – одна яркая, точно свежей краской намалёванная, а вторая бледная, едва заметная, похожая на отражение в мутном стекле.
Вторая провисела над Кашимом чуть дольше.

7. Глубокий разлом

Алаойш Та-ци, Западный Лоргинариум, на пути к городу Свенну 

Чем дальше к западу, тем сильней менялся пейзаж.
Почвы становились красными, глинистыми, и потому издали чудилось, что обрывы покрыты запёкшейся кровью; широколиственные южные исполины с раскидистыми кронами, похожими на бумажные зонты благородных дам из Шимры, практически исчезли, а их место заняли кряжистые, узловатые деревья с жёсткими и узкими листьями, не опадающими даже по осени. По склонам стелился хвойный кустарник, от которого исходил умопомрачительный запах, смолистый и свежий, и кое-где в зарослях можно было отыскать красноватые ягоды, прошлогодние, а потому слегка усохшие, но очень сладкие.
«Как благовония во дворце ишмы, – зажмурился довольно Алар, вдыхая на привале горный воздух на исходе жаркого дня. И тут же проснулось любопытство: – И откуда я это знаю? Мне приходилось и во дворце бывать?»
Тут же приходили на ум слова, услышанные в Бере: «Гонору у тебя, как у вельможи из Ишмирата».
– Может, я и правда вельможей был? – пробормотал он, разглядывая собственные руки, для мужчины, пожалуй, чересчур изящные: длинные ровные пальцы, вытянутые ногти, две черные родинки на ладони, ближе к запястью… А потом оглянулся вокруг, на дикий лес, на треск веток в костре, и тряхнул головой: – Впрочем, какой из меня аристократ, если мне в глуши легче дышится, чем в городе, в четырёх стенах…
– Ты чего там бурчишь? – крикнула Тайра, отвлекаясь от потрошения рыбы, выловленной тут же, в ручье.
– Да так, ничего…
– А раз ничего, так иди вон гурнов скребком вычеши, у рыжего одни колючки в хвосте. А то, гляжу, хорошо ты устроился: Рейна шалаш ставит, я с ужином хлопочу, у тебя, видать, кроме вздохов печальных, и дел нету. Ну-ка, ну-ка, взял скребок и пошёл!
Посмеиваясь, Алар поднялся; спорить он не стал, как и объяснять, что Рейна не о других заботится, а учится передвигать тяжести с помощью морт и поднимать их в воздух, вкладывая нужное стремление.
Получалось у неё пока из рук вон плохо: лапник прыскал в стороны, как горстка перьев, если в неё чихнуть, а брёвнышки то вообще не трогались с места, то разлетались в щепу… Судя по таким успехам, ближайшую ночь предстояло провести на открытом воздухе, благо дождя не предвиделось.
И всё же снова путешествовать втроём было хорошо.
Алар нагнал табор вечером того же дня, как покинул Беру. Вечером у костра они с Тарри-Трещоткой заново обсудили в подробностях своё соглашение и прилюдно скрепили его рукопожатием. Идти на север в итоге решили по отдельности: кьярчи всем табором – через Восточный Лоргинариум и город воинов Орм, а Алар с Тайрой и Рейной – через западную часть страны, где располагалась столица мастеров, Свенн. Наместник запада, как поговаривали, в свару за престол не лез, шума и беспорядков в целом не любил, а потому дорога через его земли больше подходила для путешествия с девочкой-кимортом, ещё не знающей пределов своих сил.
– Ой! Ой, берегись! – раздался оглушительный визг.
Что-то грохнуло; фонтаном брызнули щепки.
«Ну что же, без ошибок нет учения», – подумал Алар и, успокаивающе похлопав рыжего гурна по боку, вернулся к костру, чтобы повторить урок.
Тайра ворчала, выгребая из котелка с похлёбкой деревяшки; Рейна поодаль виновато дымилась, глядя на свои закопчённые ладони, и громко вздыхала.
На сердце было спокойно.
Через два дня они вышли к небольшому городку недалеко от границы с Южным Лоргинариумом. Стража на воротах лениво позёвывала; эстра с двумя спутницами, с которого никак не вышло бы слупить пошлину, её не интересовал. Правда, старший дружинник, в отличие от главы отряда в Бере, оказался весьма нелюбезным, Алара называл не иначе как бродягой, а в спину и вовсе обругал проходимцем.
– Ты чего смолчал? – не выдержала Тайра, когда они уже очутились в городе. – Ишь, как зыркал, словно ты не эстра, а глины шмат на подошве! А у самого пузо шире зада, а в бороде шелуха ореховая. Нашёлся царёк – немытая рожа, тоже мне!
– Он всё равно нас пропустил – так зачем ссориться? – пожал плечами Алар, не упоминая о том, что почти у каждого дружинника на поясе висело по морт-мечу. – Но задерживаться тут мы, пожалуй, не станем. По базару пройдём, припасы обновим – и к северным воротам двинемся… И держитесь ко мне поближе, что ли, – добавил он, заметив, как некоторые прохожие с подозрением косятся на яркие платки кьярчи на плечах у Тайры и у Рейны.
Всё же сердитые торговки везде одинаковы – что на юге, что на западе, а рассчитывать на справедливый суд здесь, в отличие от Беры, не приходилось: дружинники явно не встали бы на сторону «бродяги», если б вообще согласились его выслушать.
На базаре, как ни странно, неприязненных взглядов было меньше. Возможно, потому что некоторые прилавки принадлежали кьярчи – или потому что здесь встречалось довольно много мастеров, а они к эстре, а значит, и к его спутницам, относились с уважением.
– Почём набор инструментов, почтенный? – спросил Алар, склонившись над одной из витрин.
Посох, обвязанный красной лентой, произвёл должное впечатление. Хозяин, дородный усач с проседью в волосах, до сих пор дремал в глубине лавки, но, услышав вопрос, тут же подхватился и подбежал поближе, отряхивая кожаный фартук на ходу.
– Сейчас подскажу… Вас что заинтересовало, уважаемый странник? – спросил он, с кряхтением сгибаясь над прилавком, где был разложен товар. – У меня тут совсем простенькие вещицы, ученические. Давненько сделаны, спросу на них нет.
– Так для ученицы и надо, – усмехнулся Алар, притягивая к себе оробевшую Рейну. – Мне вон тот нужен, где три спицы, трубка, перчатка с металлическими вставками и окулюс с одной линзой. Ещё бы фольги немного и мирцита для капсул, – добавил он задумчиво.
– Найдётся, – пообещал мастер, выдвигая нижнюю секцию прилавка. – Набор за пять серебрушек отдам, а фольгу так и подарю, если уважаемый эстра глянет, что не так с клинком. А то мне принесли морт-меч на починку, а я разглядеть не могу, где поломка. Вы сюда, сюда проходите, что на улице-то стоять!
Пока Рейна, совершенно очарованная подарком, примеряла окулюс, Алар проследовал за хозяином вглубь лавки. Там, за шторкой, на рабочем столе хранился под стеклянным колпаком короткий меч с несколькими крупными голубыми самоцветами, вплавленными в рукоять. На первый взгляд он ничем не отличался от обычного оружия, да и на второй – тоже… Наоборот, потоки морт словно огибали его, как текущая вода огибает камень. Самоцветы же, снаружи яркие и чистые, в глубине темнели, и это вызывало смутное чувство тревоги – и печали.
Спутник задрожал над плечом, отозвался волной призрачной боли.
Без всяких сомнений, Алаойш Та-ци, кем бы он ни был в прежней жизни, не раз видел нечто подобное.
– Боюсь, починить не выйдет, – произнёс Алар, одолжив у хозяина окулюс и хорошенько разглядев камень. – Похоже, что киморт, сотворивший этот меч, умер. Где клинок заказывали, не знаете?
Мастер присмотрелся к клейму.
– В Шимре, судя по всему. Работа старая, ей лет двести. Подделка, что ли? Ай, владелец расстроится, он-то его задорого купил…
– Не обязательно. Возможно, что в цехе её поручили недостаточно опытному киморту, – предположил Алар, повертев меч так и эдак. – Поначалу сложно делать вещи, которые могут пережить своего создателя. Правда, такое оружие продаётся ненамного дешевле, потому что срок жизни киморта – три века, в обычной семье за такой период не одно поколение сменится. Да и к тому же клинок раньше может сломаться – скажем, в бою. Я сейчас, пожалуй, камень восстановить не возьмусь, но на месте владельца этого меча я б отдал его какому-нибудь киморту с учениками: они потренируются, а клинок в лучшем случае и вовсе бесплатно починят… Вот, возьмите.
Мастер закряхтел, пряча меч под колпак, а колпак укрывая пыльной тканью – не иначе, от любопытных глаз. Сильно запахло травами, которые в сундуки кладут от портняжной мошки, поедающей пряжу.
– Да где их взять, кимортов с учениками, – вздохнул он, тяжело опускаясь на стул. – Вы уж простите, я посижу чуток – спина болит. Вон ваша девочка, – указал он на Рейну, – почитай, первая лет за двадцать, кого я вижу. Говорят, в Белом Городе аж целая школа для кимортов есть, да только вот наши края уже долгое время небо не благословляло одарёнными детьми. Изредка, бывает, в дальней деревне дремучая родня укроет такого ребёнка, а потом либо сгорят все, либо их чёрная плесень пожрёт – необузданная морт беду притягивает, вы же знаете. Лорга, вон, иногда патрули по самой глуши пускает, значит, как щёткой чащу прочёсывает – ищет кимортов. Да, говорят, не находит никого… Видно, юг, восток и запад морт стали неугодны, раз только на севере дети-киморты родятся.
Алар нахмурился; объяснение не выглядело правдоподобным, и звезда странника над плечом возмущённо затрепетала – сказанное не билось с опытом Алаойша. Но сам мастер при этом выглядел уверенным и горевал искренне, так что вряд обманывал.
«Честные заблуждения – самые опасные», – пронеслось в голове.
– Ну, рассуждения о судьбе оставим храмовникам, – вслух сказал он. – Скажите лучше, уважаемый, стоил ли мой совет небольшой скидки?
– Стоил, стоил, – закивал мастер и с ворчанием поднялся. – Ох, и ломит же спину… Фольгу я вам подарю, а что до мирцита – могу малую колбу из старой партии продать по небольшой цене. Новый, вон, лучшего качества, мне с ним работать сподручнее, старый-то теперь в дело не идёт…
– Что за новая партия? – заинтересовался Алар. – Позволите взглянуть?
Мастер был готов сейчас, кажется, удовлетворить любую разумную просьбу – так он обрадовался, что нашлась причина поломки морт-меча: похоже, что владелец оружия уже торопил с ремонтом и грозил неприятностями. Так что вскоре на прилавке в ряд лежали полтора десятка небольших, плотно закупоренных сосудов, в которых дрожал и переливался на свету подвижный, текучий металл. На самый первый взгляд, разницы между ними почти не было, и только два образца чуть-чуть отличались по цвету, а ещё морт словно бы тянулась к ним менее охотно… Алар присмотрелся и не поверил своим глазам:
«Так вот в чём дело, – осенило его. – В чистоте».
– Совершенно верно, – важно подтвердил догадку хозяин лавки, подкручивая пышные усы. – Сразу понятно, что взор у вас цепкий. Да, новая партия – исключительной чистоты. В последнее время только такой мирцит и можно купить, да и цена на него чуть ли не вдвое ниже. Так что старые запасы лежат-пролёживают, – вздохнул он. – Я вот нового понабрал от жадности, а куда его девать? У нас город маленький, заказов не так много. Разве что капсулы заправлять, на них спрос хороший – скупщики их у нас подешевле берут, а в столице продают подороже.
– Давно чистый мирцит появился?
– Чтоб прям помногу – с полгода как, – нахмурился мастер, припоминая. – Нет, он и прежде встречался, лет десять назад впервые его увидал, подумал ещё – экая диковина. Но и цена тогда была диковинная. А года полтора назад волна пошла – больше, больше, а осенью мирцит прежнего качества не купить уже было. Да и кому он сдался-то, с примесями?
Вопрос прозвучал резонно, однако Алару всё равно казалось, что дело нечисто. Спутник беспокойно трепетал над плечом, как всегда, когда знания давно исчезнувшего Алаойша Та-ци различались с тем, что видели глаза и слышали уши прямо сейчас. Он шептал, что-де примеси в мирците неизбежны, такой чистый металл почти не встречается и стоить должен баснословных денег; что добывают его далеко-далеко на юге, в Земле злых чудес, а при перевозке цена взлетает ещё сильнее; что избыток мирцита высокого качества мог бы объяснить появление в изобилии морт-мечей, если б были ещё и киморты, но их-то как раз на севере явно не хватало…
– Мечи, – вслух повторил Алар. – Кто сейчас делает морт-мечи в Лоргинариуме?
Хозяин лавки почесал голову в замешательстве, словно не понял вопроса.
– Мы и делаем. Ну, мастера. Разве хитрое это дело – встроить в рукоять камень с уже вложенной в него морт? – пожал он плечами.
– А обработанные самоцветы откуда берутся? Кто в них вкладывает силу и намерение?
Мастер только моргнул, словно прежде никогда не задумывался ни о чём подобном.
– Ну, они-то чаще в столицах встречаются, в крупных городах, я сам только несколько раз такие камни и в руках-то держал… Может, в Ишмирате их закупают? А у нас перепродают? Так-то ваша правда, странник, без киморта или эстры тут не обойтись.
Алар понял, что больше ничего дельного здесь не узнает, потому быстро свернул разговор, выбрал сосуд с мирцитом поменьше и подешевле – для тренировок Рейне, расплатился и покинул лавку. Но треклятые самоцветы, которые в Лоргинариуме, судя по слухам, решительно некому было обрабатывать, не шли у него из головы. Пока Тайра до хрипоты торговалась на рынке за крупы, хлеб и прочие съестные припасы, которые в горах не достать, он размышлял, перебирая версии. Отчего-то в доставку камней из Ишмирата верилось с трудом, потому что спутник нашёптывал: цех не станет ни заготовки в большом количестве продавать, ни цены снижать – сильные соседи с севера Великому ишме ни к чему.
Скоро уже и из города надо было уезжать, а дельных идей так и не появилось.
«Рискнуть, что ли?»
Очутившись за воротами, он велел Тайре с Рейной отправляться пока вперёд без него, а сам вернулся и окликнул одного из дружинников:
– Эй, уважаемый! Не сочтите за дерзость, но не могу дальше пойти, если промолчу, душа не на месте. Могу я на ваш морт-меч взглянуть?
Стражник, по всей видимости, так опешил от его наглости, что даже разозлиться позабыл, спросил только:
– А тебе зачем, эстра?
– Да морт как-то странно к нему тянется, – соврал Алар, глазом не моргнув. – Как бы самоцвет не разорвало… Посмотреть-то можно?
Дружинник обернулся к старшему в отряде; тот, хоть и был недоволен, однако в силу возраста на разрывы самоцветов в морт-мечах насмотрелся, а потому нехотя разрешил вынуть клинок из ножен. Сработан он был грубо, хоть и крепко: сразу бросалась в глаза разница между изделием киморта и обычного мастера. Мирцитовых капсул обнаружилось сразу две, утопленных в самую глубину рукояти, зато камни, огненно-алые, загадочно мерцающие кабошоны, вставленные в гарду, слегка выступали наружу.
«Спутник мой, Алаойш Та-ци, прошу, подскажи». 
Алар закрыл глаза, концентрируясь на бесшумном шёпоте; во рту появился лёгкий привкус крови, но зато потоки морт вспыхнули ярко-ярко, проступая даже сквозь сомкнутые веки.
– Ну что, странник? – встревоженно спросил дружинник.
Шёпот стих; звезда спутника вернулась на положенное место, за плечом.
– Удар… ударная волна от меча чуть вправо уходит, верно? – с трудом произнёс Алар, перебарывая приступ дурноты; к счастью, откат оказался несильным, а запрошенное знание, похоже, запретным не считалось. – Меч поджигает не саму цель, а то, что правее?
– Верно, – удивился дружинник. И крикнул, обернувшись к кому-то: – Слыхал, приятель? Это не я мазила, это меч с чуднинкой! И что же делать теперь, странник?
Алар вернул ему клинок и качнул головой:
– Да ничего не сделаешь, уважаемый. Камень с изъяном, с трещинкой, как будто над ним даже не ученик, а ребёнок поработал и силу не рассчитал. Если сильно меч перегреть, и впрямь беда будет, – немного сгустил он краски. – Но от десятка ударов ничего не сделается. Уж простите, что потревожил вас, да как-то неспокойно было приметить этакую вот слабину и не сказать ничего.
Старший в отряде выразительно кашлянул в кулак, и дружинник заторопился, развязывая кошель:
– Да какое тут беспокойство! Наоборот, благодарствую, странник! – мелкая монетка описала дугу и упала Алару на ладонь. – Ужо я теперь буду поосторожнее, послежу, чтоб не нагревался меч! Вот спасибо за предупреждение!
– На всё воля морт, – отмахнулся он и ускорил шаг, чтоб нагнать Тайру с Рейной, которые уже скрылись за поворотом, в лесу.
После осмотра меча тревога никуда не делась, наоборот, усилилась, потому что подобраться к ответу не удалось. Напротив, появились новые тайны.
Во-первых, глаза, усиленные странником, ясно разглядели все изъяны, свойственные крайне неумелой руке, грубую, почти детскую работу – а кто ребёнку позволит с заготовками для морт-мечей возиться? Больно дорого, да и работа опасная: не рассчитаешь правильно, сколько надо морт, неверно вложишь стремление – и сам себя спалишь, заморозишь или на части разорвёшь.
Во-вторых, чужая память подсказала, что камень был родом с юга, из пустыни, из рудников за Ашрабом.
– Не сходится, – бормотал Алар, уже почти переходя на бег – собственная тревога подгоняла, заставляя двигаться всё быстрей, словно это могло чем-то помочь. – Нет, никак не сходится… У кого бы правду узнать?
С тех пор он старался аккуратно расспрашивать встречных купцов о морт-мечах. Кто-то отвечал охотно, кто-то отмалчивался, но за пять с лишним дней ничего нового узнать не удалось. Все сходились на том, что морт-мечи в изобилии появились не так давно, год-другой назад, в одну пору с чистым мирцитом. Один торговец сумел припомнить, что-де сперва они продавались только в Ульменгарме, затем на западе, потом уже на юге и на востоке. А вот на севере до сих пор и клинки, и самоцветы, наполненные морт, встречались редко. Другой купец, любитель страшных историй, припомнил сразу несколько случаев, когда морт-мечи разрывало на части прямо в руках у владельцев – и добро бы только разрывало, но это сопровождалось то волной огня, то лютым холодом, то разрядом молнии… Он утверждал, что дружинников от того полегло немало.
– Но лорге-то такие слухи ни к чему, – доверительным шёпотом завершил он разговор. – Он-то им ходу и не даёт. Но от торгового люда ничего не скроешь, ничего! Так-то, странник.
Тайра сразу сказала, что купец попросту сказки собирает; Алар же отнюдь не был в этом уверен.
За этими беседами им приходилось не раз и не два сворачивать с пути, проезжая с торговцами часть дороги. Рейна только радовалась: девочке нравилось, когда ей поручали несложные задания, связанные с морт. Например, разжечь костёр или камень с дороги столкнуть, чтоб телеги проехали… Похвалы от посторонних людей ей тоже пришлись по вкусу – как и рассказы о дальних землях, на которые купцы были щедры. Алар поначалу не возражал против того, чтоб проехать с очередным временным попутчиком чуть дольше: так можно было незаметно расспросить его о мирците, о мечах и прочем в том же духе. Однако со временем стало ясно, что от первоначальной цели – от города Свенна – они отклонились уж слишком сильно.
– Эдак мы на встречу с Тарри в Ульменгарме не успеем, – покачала головой Тайра. И сощурилась, оглядываясь на горную гряду. – Срежем-ка там. Деревень в той части, почитай, и нет – больно дороги скверные, и припасы пополнить негде, однако же дней пять мы скостим. А то и все десять, если Пропащую пропасть огибать не придётся.
– Пропащую пропасть? – заинтересовался Алар.
– А ты не слышал? – подбоченилась Тайра. Ей отчего-то особенно приятно было рассказывать ему что-то новое, особенно то, что даже спутник не знал. – Сказывают, что как-то теми землями проходил Аю-Шутник. Загляделся на горы, взял да и уронил своё колечко в расщелину! А колечко то было особенное, для невесты предназначенное. Расстроился он, значит, и давай посохом гору долбить, чтоб края трещины разошлись и можно было колечко достать. Он бьёт, трещина вширь и вглубь растёт – а колечко всё ниже проваливается! Уже почти твердь земную насквозь пробил, а потери своей не достал. Тут хлопнул Аю-Шутник себя по лбу и говорит: «Что ж я, глупый, к колечку иду, когда ему ко мне идти надо!» Сказано – сделано, повёл он посохом и сказал: «Драгоценный дар, драгоценный дар, прыгни ко мне на ладошку!» И как попёрли сей же миг из земли золотые слитки, серебряные, каменья разные… А среди них и колечко заветное. Забрал он его и пошёл дальше своей дорогой, а пропасть так и осталась разверстая. Там издавна самоцветы находили, золотую и серебряную руду. Да только нынче запасы иссякли, а люди алчные, которые за лёгким богатством гонятся, всё никак не успокоятся. Глубже и глубже лезут, а там если шею не свернёшь – так в недрах сгинешь. Потому и зовут то место Пропащей пропастью.
Алар качнул посохом, пробуждая на мгновение спутника, и улыбнулся:
– А! Так ты речь ведёшь о старых рудниках и каменоломнях, которые ещё до войны обеднели? Да, и впрямь, была там одна расщелина, однако для киморта ничего не стоит её преодолеть. Верно, Рейна?
Девчонка, которая только нынче утром пыталась сделать из брёвен мостки через болотце, но в щепки их разнесла, только голову в плечи втянула:
– Ну, я постараюсь… А если не выйдет – кругом пойдём? – добавила она с надеждой.
Алар, конечно, сделал строгое лицо, чтоб та не училась полагаться на привычные решения и простые пути, но про себя уже стал прикидывать, хватит ли ему самому сил навести мосты через пропасть, если она и впрямь окажется пропащей.
Насчёт дорог Тайра не солгала – действительно, в этой части Лоргинариума их оказалось немного, а те, что были, скорее походили на растоптанные звериные тропы. Изредка встречались следы человеческого присутствия, говорившие о том, что поблизости есть поселение, но чаще всего за целый день не удавалось даже запах дыма издали почуять. Пейзажи стали совсем дикие, мрачные: многовековые деревья подпирали небо; хвойный кустарник, который в иных местах стелился по земле, здесь вздыбился аж до высоты человеческого роста – верхние ветки посветлей, точно в инее, а нижние сухие, как в ржавчине… В долинах пахло грибной, терпкой сыростью; птицы замолкли. О кромку гладких кожистых листьев порезаться можно было, по неохватным стволам змеились ввысь жёсткие вьюны, а непуганое зверьё пялилось из зарослей глазами-плошками, точно прикидывая, насколько съедобную добычу занесло в горы.
– Сюда нынче, верно, даже хадары не забредают, – поёжилась Тайра, когда Рейна в третий раз за день разогнала хищников снопом искр – огонь и пламя у неё получались исправно, без осечек. – Лет десять тому назад, когда вайна табор здесь вела, бывало, день идёшь – никого не встретишь, второй идёшь – к заставе выходишь, на третий дружинников издали видишь, а на четвёртый – глядь, из маленькой деревеньки девчушки по ягоды вышли. Ни рынков, ни базаров, ясное дело, не сыскать, но уж на охотничью-то заимку наткнуться можно. А тут как повымерли люди…
– Лет прошло немало, всякое могло случиться, – пожал Алар плечами – и резко остановился, точно на невидимую стену налетел. Горы, всюду однородные, по правую руку лучились теплом, точно кто-то запалил там невидимый костёр. – Смотри-ка, сглазила.
– Конечно, сглазила, я же кьярчи, и мать моя – кьярчи, и у кьярчи я жизни училась, – гордо ответила Тайра и лишь затем обернулась, придерживая беспокойного рыжего гурна за повод. – А что такое? Неужто и впрямь хадары?
– Вот сейчас и посмотрим, – откликнулся Алар задумчиво, вглядываясь в скопление морт далеко за лесом. – Ну-ка, Рейна, доставай окулюс, будем смотреть внимательно и сравнивать, кто что видит.
Девчонка с её глазами молодого киморта, конечно, разглядела больше – но вот что именно, понять она не смогла. Эстра же хоть узоров морт в такой дали не различал, зато опыт ему помогал достроить умозрительно то, на что зоркости не хватало… А ещё Алар ощущал странную тягу, как в тот раз, когда его ноги вывели к деревеньке Рейны.
«Воля морт, что ли?»
– Чуть дальше есть поселение, небольшое и хорошо укрытое, – произнёс он наконец. – Давайте-ка туда завернём.
Тайра сощурилась.
– А ведь там аккурат серёдка Пропащей пропасти. Не соскучишься с тобой, странник.
– Так ты же первая дёру и дашь, если заскучаешь, – усмехнулся Алар. – А тебе, Рейна, любопытно, что там за колебания морт?
Девчонка, которой явно поднадоело скитаться по диким тропам и гонять зверьё, жарко закивала:
– Очень! Вот бы поближе взглянуть. Она сверху как облачко, а к облачку ниточка тянется… – Рейна даже встала на цыпочки, словно так можно было рассмотреть больше. – Ой, глубоко идёт! А что, любопытство – это плохо? – чуть сникла она, заметив, как хмурится Алар.
– Наоборот, – заверил он её. – Пытливость – для киморта добродетель. Каждая аномалия – искра, которая может и затухнуть сама по себе, а может породить такой пожар, в котором полсвета сгорит.
– А что такое аномалия? – воодушевилась Рейна. – Ой, а расскажи! А ты их много видал? А как я бревно на одинаковые щепочки разорвала – это аномалия?
Терпеливо отвечая ей по пути к неизвестной деревне, Алар думал о том, что ответвление морт, уходящее вглубь земли, кажется ему знакомым отнюдь не по прошлой жизни: совсем недавно ему уже приходилось видеть нечто подобное.
Там, где появился червь Шалпана.
Добираться до поселения пришлось немало – почти три часа, и не по тропкам, а по буеракам. Гурны сперва упрямились, но Тайра нашептала им что-то в длинные чуткие уши, погладила по тёплым носам – и успокоила. Рейна тоже поначалу рвалась помогать и приносить пользу, но толку от её усилий было немного: ни аккуратно раздвигать кустарник, ни настил из валежника сооружать, ни переправу через ручьи возводить у неё не получалось. После нескольких неудачных попыток она приуныла, замкнулась в себе и перестала даже стараться. Все заботы в итоге легли на плечи Алара.
– И как вы, вайны, целый табор водите – в голове не укладывается, – выдохнул он, украдкой утирая испарину. – Тут два гурна, один ребёнок – и те разбежаться норовят… Рейна, куда! А закрепить переправу, как я тебя учил?
Девчонка как раз, пыхтя от напряжения, перекинула через русло тоненькое брёвнышко и ступила на него, балансируя руками.
– Пусть её, – осадила его Тайра, умиротворяюще похлопав по спине. – Как вымокнет в ручье, так и высохнет, чай, не зима… Мы своих людей водим от добычи к добыче, от поживы к поживе. На запах благополучия-то человек сам идёт, как гурн за охапкой травы! А ты всё к чудесам лезешь. Вот и разбегаются от тебя, как… – тут раздался оглушительный «плюх», давно, впрочем, ожидаемый. – Рейна, куда! Вылазь оттуда! Как я тебя учила из воды на берег выбираться?
– Не могу… – послышалось жалобное. – Меня корень за юбку держит…
В итоге к деревне, затерянной в чаще леса, они вышли как настоящие бродяги – изрядно перемазанные в жирном чёрном иле, уставшие, взмокшие и с мелким сором в волосах. Алар уважительно поцокал языком, оценив по достоинству крепкий частокол в три ряда, который, может, от мертвоходцев бы и не защитил, зато местного зверья спасал исправно. По углам высились сторожевые башни, там несли службу дозорные со стреломётами – достаточно бдительные, чтоб сразу прицелиться в подозрительных чужаков. Устройств, использующих морт, в поселении почти не оказалось, и концентрировались они все в одном доме, ближе к центру, а жителей всего-то насчитывалось с пять десятков.
«Может, охотники?» – пронеслось в голове.
Но Тайра с ходу разглядела больше и побледнела:
– И впрямь сглазила… А ведь это хадары. Ты смотри, какие знаки на башнях!
– Ну, тоже люди, – рассудил Алар, на всякий случай сгоняя вокруг себя морт, чтоб хоть три-четыре случайные стрелы отвести в сторону, если разговор не состоится. – Пойдёмте-ка к воротам. Рейна, голову выше – ты киморт, лет через пять хадары тебя будут бояться, а не ты их.
– Ой, не нравится мне это, не нравится, – шепнула Тайра, подгоняя то одного гурна, то другого. – А с чего ты взял, что они вообще тебя выслушать захотят, а не утыкают стрелами издали?
– Потому что у них беда случилась, – ответил Алар спокойно. И – поднял выше посох, чтоб дозорные точно увидали красную ленту. – А в беде человек за любую протянутую руку хватается.
– Какая беда? – прошипела Тайра, которой идея постучаться в ворота явно не нравилась.
– Вот подойдём – и спросим.
До больших деревянных ворот они и впрямь добрались беспрепятственно. Гурны, почуяв запах человеческого жилья, ощутимо прибавили шагу – приходилось ещё их и сдерживать. Алар, улучив момент, велел Рейне надеть окулюс и внимательно смотреть по сторонам.
– Гляди и запоминай, – вскользь бросил он. – Сейчас пока ты это повторить не сможешь, но на будущее знай: если морт посильнее сгустить и соединить с особым стремлением, то среди неё ничто не сможет тебе повредить.
Глаза у девчонки смешно округлились:
– Прямо совсем ничего? Ни стрела, ни топор?
– Ни огонь, ни молния, ни чужая морт, – подтвердил Алар, искоса глянув на ворота, за которыми собралась, судя по шуму, уже целая ватага. – Вот только собрать и удержать столько морт, сколько надо, не каждому под силу. И стремление требуется особенное: нужно почувствовать себя в абсолютной безопасности. Кто-то защищённый дворец представляет, кто-то доспехи, кто-то – учителя своего за спиной, кто-то – крепкий сундук…
В памяти промелькнул даже не образ, а тень – волосы, отливающие рыжим, упрямо сдвинутые брови, руки с коротко остриженными ногтями. И – эхом – ощущение яростной силы, сосредоточенной в хрупком, почти ещё детском теле.
«…ты и сейчас – беспощадная стихия, так какой же ты станешь, когда вырастешь и поверишь в себя?» 
– А ты что представляешь? – шёпотом спросила Тайра, оглядываясь на него.
Алар мотнул головой, отгоняя наваждение.
– Солнце, – наконец сказал он. – Я представляю солнце, в которое стрелой не попасть, сколько ни целься.
И – постучал посохом в ворота.
Гомон за частоколом стал громче, а потом послышалось несколько глухих звуков, словно кому-то отвесили щедрых подзатыльников, и раздался низкий, угрожающий, рыкающий голос:
– Ты кто и чего тебе надо?
Тут же залаяли собаки, и на них суматошно зашикали.
– Странник-эстра, иду в Свенн, на базар мастеров, – громко произнёс Алар. – Со мной ученица и её сестра. Хотели бы денёк передохнуть под крышей, а затем уже продолжать путь… Ни монет, ни самоцветов, ни ценных вещей у меня нет, но если кому-то из вас, добрые люди, нужно с чем-нибудь подсобить, я помогу – в меру моих сил.
Из-за частокола послышался взволнованный шёпот: «Слышь, с него и взять-то нечего – может, отпустим?» – а затем снова глухой звук удара и ответ: «Дурнем ты был, дурнем и помрёшь! Это ж эстра!»
Заскрипели петли – и тяжёлые ворота распахнулись.
За ними и впрямь обнаружилась разбойная ватага, два десятка человек… женщины, старики и малые дети. Единственный парень-подросток лет четырнадцати-пятнадцати с виду стоял наособицу и обиженно потирал затылок.
– Орра, странник! – всё тем же хриплым страшным голосом крикнула одна из девиц, широкоплечая, коротко стриженная и одетая по-мужски. На поясе у неё висел самый настоящий морт-меч, даром что разряженный. – Серебро нам тут в лесу тратить негде, а от помощи какой же дурень откажется? – добавила она ещё чуть громче, и паренёк фыркнул. – Меня Скертой звать, а тебя как?
– Аларом, – откликнулся он, ступая во внутренний двор.
– Ну, друг Алар, есть здесь для тебя одно дело…
Скерта не стала тянуть и сразу рассказала, что за беда стряслась в деревне.
Когда-то давным-давно это место и впрямь отстроили хадары – ватага отчаянных головорезов, которым в родных поселениях было тесно. Лет двадцать назад они держали в страхе половину Западного Лоргинариума, возвели в непролазной чаще собственный укреплённый форт, вместе с богатой добычей навезли невест, кое-кто и дальних родичей перетащил… Многие подумывали уже остепениться, бросить разбойное ремесло, но судьба решила за них: в один день, не хороший и не плохой, самые сильные мужчины ушли «на промысел» и не вернулись. Может, встретились с дружиной лорги или обидели заезжего киморта из Ишмирата, но больше их никто никогда не видел. Уцелели только старики, калеки и совсем ещё дети, которых «за добычей» не брали.
– Мы-то, бабы, могли в города податься, рассеяться там, – объяснила Скерта. – Но дедов-то и увечных куда девать? Да и мужей с братьями мы долгонько прождали… Может, и не вышло бы у нас в такой глуши продержаться, если б не один человек. Звать его мастер Ют. Что починить надо? Всё к нему. Полечить кого? Опять к нему. Рассудить, если спор вышел? Без мастера Юта не обойтись. А нынче он пропал.
Алар вспомнил историю Тайры, сопоставил с собственными наблюдениями за морт…
«Кажется, я знаю, где его искать».
– И куда он делся?
– Да тут, неподалёку, у Пропащей пропасти, – ответила Скерта. – Горы в конце зимы лихорадило, земля раскололась, а у самого края, значит, у раскола, обнажился самоцвет – с детскую голову величиной. Ну, мастер Ют спуститься решил да поглядеть, что к чему. Несколько дней уж прошло… за ним ещё двое отправились – и тоже не вернулись. Ну как, странник, возьмёшься за дело? Поищешь нашего мастера?
«Раскол, значит… Будто у меня выбор есть».
– Попробую, но живым вернуть не обещаю, – сказал он, обменявшись взглядами с Тайрой, которая до сих пор с опаской косилась на хадарские стяги вокруг. – И принесите мне, что ли, тот самоцвет. Посмотрим, с какой он глубины вышел и как давно.
Требование Скерте не понравилось. Она лицо скривила, кулаками похрустела, но спорить не стала. Камень всё это время хранился в большом деревянном ларце в доме у пропавшего мастера. Когда крышку откинули, у Тайры вырвался восхищённый вздох. Она пробормотала что-то про четыре или пять золотых, но под взглядами дюжих деревенских баб, хадарских жён, быстро умолкла, опасаясь нарушать и без того хрупкий мир. Переговоры вели в просторных, светлых палатах – тех, что раньше принадлежали главарю, а затем перешли по наследству к Скерте. И, хотя она любезно предложила и взвара попить с дороги, и дичью потчевала, и лепёшками, и даже Рейне вяленых ягод насыпала полные ладошки, но морт-меч по-прежнему держала при себе, а у окон, у лестницы и снаружи, на крышах, прятались бойцы со стреломётами.
«Наблюдают за нами, выжидают, – подумал Алар, который приметил эти уловки, хоть и смолчал. – На простую предосторожность непохоже… Пожалуй, испытывать здешнее гостеприимство не будем, как с делами закончим – уйдём, не прощаясь».
– Камень этот вышел с большой глубины, – вслух сказал он, осмотрев самоцвет, похожий на огромную ореховую скорлупу, изнутри ощетинившуюся прозрачно-фиолетовыми кристаллами. – И на поверхность его вытолкнула морт – оттуда, где большое богатство рука об руку ходит рядом с большой бедой… Ну-ка, Рейна, подай мне окулюс и перчатку.
К ужасу Скерты, от такого святотатства потерявшей голос, Алар принялся скрести самоцвет металлическими «когтями», вместе с тончайшим верхним слоем снимая и инородные отложения. Морт, невидимая простым людям, работала как мелкое сито, отсеивая почву, мелкие песчинки, следы человеческих прикосновений… словом, всё то, чему на поверхности камня, пусть трижды драгоценного, было самое место. И так – до тех пор, пока не осталось только странное, необъяснимое.
Например, крохотные чешуйки, сверкающие на свету.
«Вот оно… Алаойш Та-ци, спутник мой, помоги – без твоих знаний тут не обойтись».
Ногти привычно обожгло слабой, но настырной болью, рот наполнился металлическим привкусом, а звезда над плечом вспыхнула ярко, на миг ослепляя. И с этим сиянием пришли воспоминания – о глубокой шахте, где добывался мирцит, далеко-далеко на юге; о череде загадочных смертей; наконец, о красивых, но опасных жуках с мерцающими крыльями.
– Когда, говорите, пропал ваш мастер? – чуть севшим голосом спросил Алар вслух.
– Да трёх дней ещё не прошло, к вечеру будет, – сузила глаза Скерта, следя за каждым движением металлических когтей.
– Что ж, тогда шансы есть. Приготовьте чистую питьевую воду, одеяла по числу пропавших и жарко натопите хотя бы одну комнату, – приказал Алар и снял перчатку. – А, и ещё платок из самого тонкого полотна принесите и моток верёвки, чем длиннее, тем лучше. Камень можете забирать, он мне больше не нужен. Но советую вам хорошенько его промыть кипятком и на солнце оставить на денёк, иначе не ручаюсь за здоровье тех, кто с ним ночами обнимается, мечтая продать его на базаре в Свенне и разбогатеть.
Скерта побагровела и закашлялась.
К Пропащей пропасти отправились всей гурьбой. Алар улучил момент, отозвал в сторонку Тайру и тихонько высказал ей свои опасения, затем объяснил план, как сбежать, а затем спросил:
– Ну как, справишься?
– Обижаешь, – хмыкнула она. – Шумиху устроить – это как раз по мне, а ночевать у хадаров я и не собиралась. Уж лучше под кустом!
В этот момент их перешёптываниями заинтересовался мальчишка лет пятнадцати – тот самый, которому недавно досталась оплеуха. Пришлось спешно сделать вид, что разговор идёт исключительно о предстоящем ужине и о долгожданном ночлеге под надёжной крышей, но всё равно мелькнула тревожная мысль: как много успел паренёк услышать?
Скерта тоже косилась с подозрением – и знай себе поглаживала рукоять меча.
Расщелина, где пропал мастер Ют, располагалась в получасе ходу от деревни, на каменистом участке, плоском и лысоватом – там не росли ни деревья, ни даже вездесущий хвойный кустарник. А чуть в отдалении, шагах в двадцати, скала резко обрывалась – и открывалась пугающая, но в то же время завораживающая картина. Почти вертикальные склоны, совершенно голые, не красноватого оттенка, каким славились почвы на западе, а запёкшиеся до черноты, с тусклым блеском. И – ни былинки на них, ни травинки, только виднелись кое-где сгнившие остатки лестниц, проржавевших подъёмных механизмов и оскаленные зевы старых, давно покинутых шахт.
От одного края Пропащей пропасти до другого было две тысячи шагов, не меньше.
Спутник, без сомнения, узнал эти места; Алаойшу Та-ци приходилось бывать здесь прежде.
– Смотри, Рейна, – шепнул Алар, придержав девочку за плечи. – Посмотри, какой глубокий разлом… Что ты чувствуешь, когда глядишь на него?
Птица порхнула с обрыва – и, заполошно взбивая крыльями воздух, полетела на другую сторону, далеко-далеко, над чёрными, точно обгорелыми, скалами, над бездной…
– Страшно.
– И правильно, – так же тихо сказал он. – Запомни этот вид. Морт может быть и такой.
Рейна встрепенулась, вывернулась из его хватки, развернулась:
– Это киморт сделал? Пропасть в горе прорубил?
– Да, – подтвердил Алар спокойно. – Не каждому подобное под силу, может, один киморт на тысячу такого могущества достигает. Но когда достигает, остановить его не может никто.
Глаза у неё широко распахнулись.
– А ты… а ты, учитель, такого киморта встречал?
В памяти снова промелькнул размытый образ – рыжеватые волосы, тонкие девчачьи запястья, упрямо поджатые губы…
Голову точно тисками сжало.
– Возможно, – ответил Алар уклончиво. – Но я бы на твоём месте большой силы не желал: чем могущественнее киморт, тем ему сложнее учиться. Тебе сейчас и с малым количеством морт управиться нелегко – вспомни, как брёвна взрываются, когда ты их двигаешь. К великой силе ещё и великое усердие должно прилагаться… Или упрямство, какого свет не видывал, – добавил он неожиданно для себя самого. – Не бери пока в голову. Твоё дело – сперва основами овладеть. Вот сейчас как раз и потренируешься.
«Если нам спокойно поработать дадут», – добавил он про себя.
Всего Скерта-разбойница взяла с собой человек десять – двух стариков из тех, что покрепче были, угрюмого мальчишку-подростка и женщин разных возрастов, вооружённых короткими мечами и стреломётами. Девицы помоложе нет-нет да и бросали на Алара взгляды. Но не те, к которым он привык в городах – игривые, зазывные, а другие: такими глазами скорняк смотрит на звериную тушу, прикидывая, как бы шкуру посподручнее снять.
Тайре, шагавшей бок о бок с ним, то и дело доставались случайные тычки и подножки.
– Тонкий платок захватили? – громко спросил он, подходя к ватаге, столпившейся у раскола. – Вот давайте его. И ещё верёвку. А сами отойдите вон к тому кусту, и чтоб ближе не подходили.
– А не слишком ты раскомандовался, странник? – насупила кустистые брови Скерта, скрещивая мощные руки на груди. – Не боись, нам твои секреты без надобности.
– Как хотите, – пожал плечами Алар. – Но вот отсюда, – махнул он рукой у раскола, – и до самого обрыва трещина идёт. Если земля обвалится, то себя и свою ученицу я, конечно, вытащу. Но за вас не ручаюсь… Рейна, подойди, я покажу, как с перчаткой работать.
Больше спорить с ним охотников не нашлось.
Из расщелины веяло холодком – и чем-то резким, тревожащим, чужеродным, словно из лаборатории, где неаккуратный подмастерье разбил пробирки и замёл их скопом под стол, чтоб хозяин не отругал. На поверхности таких запахов не водилось. В самом начале проход был широким и высоким – там могли бы пройти трое в ряд, не склонив головы, но затем он сужался, начинал вилять… и – нырял резко вглубь. Вот там как раз и торчали вбитые в почву колья, а привязанные к ним верёвки спускались в провал – ими, вероятно, и воспользовался пропавший мастер и люди, отправленные на его поиски.
– В разлом не пойдём, смотреть будем отсюда, – решил Алар. Уселся сам, похлопал по земле рядом с собой: – Устраивайся, Рейна, толку стоять нет – быстро мы не управимся… Надевай-ка перчатку и затягивай ремешки, чтоб по размеру встала. Видишь «коготки»? Это сплав железа с мирцитом, он к морт чуткий. Тебе пока сложно одним мысленным усилием нужное количество морт к себе привлечь, слишком много забираешь – вот и попробуй её этой перчаткой зачерпнуть. Как тесто из кадушки.
Рейна плюхнулась рядом, подвернула под себя ноги по-мужски – повторила за учителем – и хихикнула:
– Как тесто? А месить надо?
– Надо, – усмехнулся он. – Зачерпнёшь побольше и станешь месить, чтоб морт стала не как туман, а как глина тягучая, как смола. Когда начнёшь с этим комком половчее управляться – попробуй из него морт вытянуть, наподобие ниточки, и в верёвку вплести, – протянул он ей моток, который принёс. – Чем тоньше, тем лучше. И не торопись, смотри то через окулюс, то так – сравнивай, что видишь… А я пока загляну в разлом и поищу пропавших.
Со стороны, для обычного человека, Рейна выглядела презабавно: сосредоточенная девчонка двенадцати лет с линзой у левого глаза, с великоватой перчаткой на правой руке сидела и комкала в ладонях нечто невидимое, отщипывая от воздуха вокруг себя по кусочку. Алар понаблюдал за нею немного, убедился, что она всё делает правильно, и затем сам приступил к работе.
Способ он продумал ещё по пути от деревни. Проще всего было бы поступить как с источником в Бере: смешать кровь с морт и послать вглубь земли. Но сил на такое ушло бы немало – Алар бы надолго себя истощил и остался бы перед хадарами беззащитным. На их благоразумие и честность он не особенно рассчитывал: зачем отпускать пришлого эстру, который в ближайшем городе может о спрятанном поселении доложить страже и к тому же точно указать место?
«Будь я хадаром, – рассудил он про себя, – я б точно такого странника или отравил, или подловил на слабости и нож в спину всадил».
Следовательно, надо было и пропавшего мастера найти, и силы сберечь – и способ нашёлся.
Спутник, хоть существовал словно бы отдельно от эстры, всё-таки являлся его частью. Когда Алар взывал к нему, то иногда на краткий миг словно бы видел себя чужими глазами с высоты исполинского роста, а когда на пробу отправил спутника вокруг избы, где беседовал со Скертой, то ощутил присутствие стрелков поблизости.
– Должно сработать, – пробормотал он.
Спутник, повинуясь его желанию, скатился по плечу, по запястью, по пальцам – и лёг на платок из тонкой, почти прозрачной ткани. Хлынула со всех сторон морт, соединённая со стремлением, платок встрепенулся, зашевелился – и сам собой сложился в маленькую птичку, вроде тех, что дети в богатой Шимре делают из бумаги ради потехи.
Глаза у птицы сияли тем же потусторонним светом, что и звезда спутника.
– Лети, – попросил Алар. – И покажи мне, что там, в глубине.
Птица затрепетала на его ладони, расправила тонкие крылья – и нырнула в темноту.
…чем больше удалялся спутник, тем более одиноким чувствовал себя эстра. Одиноким – и спокойным в то же время, точно огромный груз, давивший всё это время на его плечи, исчез. Морт текла сквозь него, как тихая, широкая река, смывая накопившуюся усталость.
Алар смотрел – и видел не только своими глазами, но и чужими.
Каждый извив расщелины, уходящей очень-очень глубоко, каждую песчинку, каждый человеческий след, еле заметный на камнях.
Вскоре стало понятно, что привлекло мастера в опасном разломе. Выброс морт, который заставил скалы расколоться, вытолкнул из глубины сокровища – золотые и серебряные самородки, целые друзы самоцветов и множество камней помельче. Но не только это. Ядовитые газы; опасные минералы; наконец, обитателей глубин наподобие червя Шалпана, которые были порождением морт. Иные выглядели как спутанная кудель, но стоило прикоснуться к ним – и тысяча нитей пронзала неосторожную жертву, выпивая из неё жизнь; другие напоминали землероек, только крупных, и с одинаковым удовольствием поглощали камни, корни деревьев и человеческую плоть… К счастью, воздух и солнечный свет губили их так же верно, как людей – давление и жар недр.
Мастер, вероятно, знал об этом и потому терпеливо выждал несколько месяцев, чтобы подземные твари вымерли естественным образом. Затем он спустился в раскол – сперва неглубоко, на разведку, но с каждым разом заходил всё дальше.
Не учёл он одного: опасные хищники погибли, но не исчезли бесследно.
– Ага, – выдохнул Алар, зажмурившись, чтобы сосредоточиться на том, что видел через спутника. – Вот и они.
– Кто? – заинтересованно обернулась Рейна, едва не выпустив верёвку, плотно переплетённую с морт. – Ой! Да куда ты, не убегай… – потянула она за кончик мотка, подтягивая его к себе.
– Жуки. Точнее, панцири, которые остались от жуков.
Среди множества обитателей глубин встречались и такие, которые любили селиться близ крупных месторождений мирцита. Их привлекала морт. Сами на людей они не нападали, но свою территорию охраняли рьяно: стряхивали с надкрыльев мельчайшие чешуйки, и стоило живому существу вдохнуть такую пыльцу – и оно погружалось в подобие транса. Тело остывало, сознание меркло… Человек в таком состоянии мог пробыть от десяти до пятнадцати дней, а затем умирал от обезвоживания. В пустыне это происходило быстрее, но здесь, на севере, у мастера были неплохие шансы остаться в живых – времени ведь прошло немного.
Мёртвые жуки на первый взгляд напоминали разноцветные ореховые скорлупки. На второй – драгоценные камни… Наверное, мастер Юн из любопытства потянулся к ним – или неосторожно наступил на один из панцирей, взметнув в воздух облако дурманной пыльцы. А дальше его судьба была предопределена, как и судьбы тех, кто отправился ему на выручку: люди так и лежали в нескольких шагах друг от друга, точно погружённые в глубокий сон. Их лампы давно погасли; губы побледнели и потрескались.
Но сердца всё ещё бились.
– Рейна, верёвка готова? – хрипловато спросил Алар. – Сделаешь сейчас, как я скажу.
Девочка словно бы сама не верила, что у неё получится, однако учителя послушалась – и аккуратно направила верёвку в тёмный зев раскола. Скерта, стиснув кулаки, тянула шею, приглядывалась – но приблизиться и спросить, как дело идёт, не решалась. Старики, сопровождавшие её, устали ждать и сели прямо на землю; женщины тоже опустили стреломёты – а некоторые и вовсе закрепили их на поясе, явно утомившись постоянно целиться в неподвижную жертву.
«Отвлеклись, – пронеслось в голове. – Значит, самое время действовать».
По условленному знаку Тайра сперва беззвучно попятилась, пока не очутилась у Скерты и её приспешниц за спинами, а затем так же тихо скрылась в лесу, никем не замеченная – шаги у кьярчи легче ветра.
Пока всё шло по плану, и только одно вызывало тревогу.
«А где тот белобрысый паренёк с сердитыми глазами? – подумал Алар. – Неужто в деревню вернулся? Непохоже… Только бы не испортил всё, уж больно сообразительным выглядит».
– Учи-и-итель, – окликнула его Рейна жалобным голосом. – Всё, верёвка закончилась.
– Ну и что? – тут же ответил он, мгновенно отбросив пустые тревоги. Спасти людей было сейчас важнее всего. – Верёвка закончилась, а морт-то нет. Представь, что верёвка удлиняется – на пол-ладони, на ладонь… Больше и больше тянется. А как представишь, так почувствуй – и передай своё чувство морт. Это и называется стремлением. Всё получится, Рейна. Ты ведь сейчас в той верёвке каждое волоконце знаешь, верно?
– Ага, – откликнулась она, как заколдованная. Глаза её были широко распахнуты, а взгляд устремлён в темноту раскола. – Ой, тянется! Только не верёвка, а морт!
– А какая разница? – усмехнулся Алар, мельком глянув и оценив, что действует Рейна правильно. – Ты наделила морт стремлением – она стала верёвкой. Тяни дальше, куда я указываю. Потихоньку, постепенно…
Вскоре девочка осмелела, и верёвка стала прирастать уже не на ладонь-другую, а сразу на локоть, быстрее и быстрее, пока не достигла наконец пещеры, где находились люди, погружённые в глубокое, сходное со смертью забытьё. Сердца у них бились редко-редко, однако пока не остановились; дыхание, хоть и поверхностное, едва-едва согревало стылый воздух подземелья. Первым Рейна подхватила щуплого мужчину, лежавшего ближе других к выходу: обвила его верёвкой из морт, плавно подняла в воздух и стала медленно притягивать к себе, на поверхность земли. Алар не помогал ей своей силой, но постоянно находился рядом, подсказывал, направлял. Когда спасённый торжественно и плавно выплыл на свет, Скерта от избытка чувств выругалась, хлопнув себя по бокам, а одна из молодых женщин протяжно всхлипнула, уткнувшись в плечо подружке: это оказался её брат.
«Может, и не тронут нас, когда всё закончится? – появилась несмелая надежда. – Посовестятся?»
– Одного достали, а другие где? Он чего, помер что ли? – грубо спросила Скерта, постукивая заскорузлыми пальцами по рукояти меча.
Звонко щёлкнул механизм; кто-то взвёл стреломёт.
«Ну, вряд ли – совестью тут и не пахнет».
– Он жив, – ответил Алар ровным голосом. – Его нужно отогреть. А как очнётся – напоить разведённым вином. В пустыне таких пострадавших вытаскивают на горячий песок, этого хватает, чтоб избавиться от ядовитой пыльцы. Как только дыхание станет глубже, попробуйте его разбудить. А теперь – цыц, хватит мне ученицу отвлекать. Рейна, поднимай следующего.
Пока девочка громко сопела, управляясь с верёвкой из морт, а женщины сооружали носилки из плаща и вырубленных в лесу жердей, Алар поколебался немного – и направил птицу-спутника глубже в расщелину, готовясь развернуться при малейших признаках слабости и дурноты.
«Я должен знать, откуда пошёл раскол, – стучало в висках. – Где всё началось…»
Постепенно расщелина становилась уже; она то надламывалась, резко ныряя вниз, то снова выпрямлялась, то пересекалась с огромными пустотами, похожими на тронный зал Великого ишмы, то почти исчезала, превращаясь в тонкую щель, куда даже платок едва мог проскользнуть… И чем дальше, тем яснее становилось, что вела она на восток – туда, где владения наместника Мирры смыкались с землями его брата Кальва.
«Заглянуть дальше? – подумал Алар, подгоняемый азартом. – Надо бы убедиться… Но хватит ли сил?»
Он прислушался к себе – и с удивлением обнаружил, что ни капли не устал, хотя давно должен был покрыться испариной и ослабеть. Но его дыхание оставалось ровным, пальцы не ломило от напряжения, и даже привкус крови во рту не появился, как неизменно случалось, стоило только перетрудиться…
«Невозможно».
Все его знания, сама суть эстры отвергала это – нельзя пользоваться силой спутника, не расплачиваясь за неё. Рейна только-только подняла на поверхность второго пострадавшего, гордая собой, и ждала теперь похвалы, а Алар мог думать лишь о том, почему чувствует себя полным сил. Ведь он использовал морт, как и всегда, без малейших отклонений от обычного, кроме…
…кроме того, что он отделил спутника от себя и поместил его в предмет.
Эта мысль словно запустила цепочку реакций, вытаскивая одно воспоминание за другим. Просторный дом в ишмиратском стиле; двор, залитый солнцем; нежный перебор семиструнки, седые волосы и бесцветные глаза; тепло в груди, какое накатывает, если видишь старинного друга; несколько потрёпанных тетрадей с записями на мёртвом языке… и два слова.
Эхо Миштар. 
Спутник, пребывающий невообразимо далеко, гневно откликнулся – и всё тело в одно мгновение прошило невообразимой болью, раздавило невыносимой тяжестью. Он услышал свой выдох, резкий и хриплый, словно со стороны, увидел испуганное лицо Рейны – и невероятным усилием воли взял себя в руки.
«Не время думать об этом».
– Продолжай, – то ли попросил, то ли приказал Алар, тяжело дыша, и махнул рукой. – Я в порядке, просто… просто наткнулся на кое-что. Неважно. Ты быстро учишься, Рейна, я… я горжусь тобой. Поднимай последнего.
Звезда спутника, умерив яростное сияние, снова висела над его плечом.
К тому времени, как девчонка вызволила из расщелины мастера и уложила на притоптанную траву, дурнота развеялась без следа. Алар покосился в сторону деревни: над ней висела густая дымовая завеса, а это значило, что Тайра выполнила свою часть плана.
«Пора и нам честь знать».
– Тёплая вода, смешанная с вином, и жарко натопленная комната, – повторил он, надеясь, что Скерта не станет пренебрегать его указаниями и не сделает пострадавшим хуже неверным лечением. – И желательно полный покой в течение десятидневья. Никаких волнений, споров, ругани… И чтоб они тяжелее плошки с кашей ничего не поднимали.
Два старика сноровисто укладывали мастера – он тоже оказался уже сильно немолодым, но совершенно чуждым хадарской огрубелости, по-ишмиратски утончённым, худощавым и тонкокостным – на носилки, готовясь оттащить его в деревню. Паренёк, исчезнувший чуть раньше, теперь снова крутился поблизости, но больше мешал, чем помогал, и лицо у него посветлело и сделалось почти по-детски счастливым.
«Родич он его, что ли? Да нет, не похож – сам светловолосый, а мастер вылитый шимри», – пронеслось в голове.
– Сделаем, – отрывисто кивнула разбойница и скрестила руки на груди. – И тебя, странник, того… не обидим. И накормим, и напоим, и спать уложим, хе-хе.
– Рассчитываю хотя бы на ужин, – не моргнув глазом солгал Алар. – К слову, об ужине. У вас он там не подгорел? Больно дыма много.
– Дым? – тут же откликнулась Рейна, подученная Тайрой. И, вскочив на ноги, воскликнула ещё громче, как только маленькие девочки умеют: – Пожар? Гляди-ка, пожа-ар!
А над деревней и впрямь висело уже густое чёрное облако. Совершенно безвредное: это шальная рука подкинула в печку горсть особых смол, которые кьярчи использовали во время уличных представлений. Но Скерта с нравами кьярчи и их уловками знакома не была, а потому перепугалась не на шутку.
– И точно, дымит что-то, – сощурилась она. И гаркнула на своих девиц: – А ну, ходом, ходом! Чего возитесь?
И тут, словно в довершение, запел в чаще звонкий рожок песню дружины, славящую доблесть лорги.
Скерта побледнела, затем побагровела – и ломанулась через заросли напролом, а следом за нею – и остальные. Алар подливал масла в огонь: то там кричал, что надо поспешить, то других поторапливал… В общей неразберихе, где никто уже не мог сообразить, чья очередь следить за эстрой, им с Рейной удалось незаметно отстать – а затем вернуться к расщелине.
Тайра уже поджидала там, удерживая обоих гурнов под уздцы и поигрывая рожком.
– Ну как? – засмеялась она заливисто. – Понравилось вам моё представление?
– Очень! – по-девчачьи запищала Рейна и кинулась к ней навстречу, напрашиваясь на ласку. – Дым повалил – ух! А как ты гурнов наших забрала?
– Чтоб кьярчи и не смогла гурнов с привязи незаметно увести? Обижаешь! – фыркнула та, подбоченившись, и обняла девчонку. – И ты хороша! Вон сколько людей спасла!
– У меня верёвка теперь есть! – похвасталась Рейна. – Живая! Вон, гляди, как пляшет!
– Ну, с тобой только фокусы показывать…
– Обе справились на загляденье, – подвёл итог Алар. И добавил, остужая их пыл: – Вот только радоваться на той стороне будем. Я, пожалуй, себя в безопасности почувствую, только когда нас с этой Скертой целая Пропащая пропасть разделять будет.
– Хитрая баба, – невозмутимо согласилась Тайра. – Я, когда кидала смолу в печь, подслушала, о чём там девки трепались. Скерта хотела нас с Рейной усыпить и шеи нам во сне перерезать, а тебя – опоить допьяна и к девкам подложить. Мол, если всё хорошо выйдет – будет у деревни свой киморт, а с ним даже стражники не страшны. Поглядела я на тех, кого тебе в невесты прочили – ух, и страшны… сильны, я хотела сказать.
Алар содрогнулся и во имя собственного спокойствия не стал уточнять, какие ещё планы были на него у хадаров. Он приготовился уже натащить из чащи поваленных деревьев и наладить временный мост через пропасть, когда ощутил в зарослях чужое присутствие – а в следующую секунду на плато выскочил давешний паренёк, весь в царапинах от колючих хвойников, взъерошенный и красный.
– Погодите, не уходите, я… – выпалил он, но тут же запнулся о собственные ноги и рухнул как подкошенный. – Подождите! Я ничего не сделаю, я никому не сказал ничего, я просто, это… спасибо хочу сказать! За мастера! Я, ну… ученик его.
Неловко поднявшись, он отряхнул портки, несмело приблизился к Алару – и протянул ему тот самый морт-меч, который болтался на поясе у Скерты.
– Украл? – восхитилась Тайра.
– Украл, – взъерошив светлые волосы, признался парень. Он оказался хоть и угрюмым с виду, а приятным, с умным лицом и живым взглядом; только от виска к подбородку тянулся шрам, который несколько портил соразмерные черты. – А что? У нас и не такому научишься… А с мастером Ютом мы сбежим в город. Надоело тут. Ты красивая, – добавил он, обернувшись к Рейне, чем сбил её с толку окончательно.
– А ты смелый, – улыбнулся Алар, принимая меч. – Что ж, от подарка отказываться не стану. Прощаться тоже; жизнь большая, а мир маленький – может, свидимся как-нибудь… в городе.
Парень просиял.
Задерживаться он не стал – побоялся, что Скерта заметит его отсутствие и сообразит, кто умыкнул клинок. Алар тоже не стал затягивать с бегством. Выстроить мост через пропасть оказалось делом непростым, однако же сил хватило, пусть и впритык; Рейна протянула свою «живую» верёвку от края до края, и получились перила – чтоб сподручнее было переправляться. Гурнам, правда, Тайра вдобавок завязала глаза, чтоб не дурили, и погнала вперёд, нещадно понукая.
Через четверть часа маленький караван очутился на другой стороне Пропащей пропасти.
Временный мост постоял ещё немного, а затем надломился по всей длине – и обрушился вниз.
– Бр-р, – поёжилась Тайра. – Хорошо, что успели. Ты как, живой?
– Устал, – признался Алар, вытирая испарину. На языке был отчётливый привкус металла; вокруг ногтей тоже выступила кровь – словом, последствия на сей раз настигли его, как обычно. – Рейна, а теперь запусти морт в ту расщелину и сделай… что ты обычно делаешь и представляешь, когда брёвна в щепки разрываешь?
– Я их поднять хочу! – с толикой обиды отозвалась девчонка.
Тем не менее, упрямиться она не стала.
…Под оглушительный грохот часть скалы откололась – и съехала в пропасть, порождая чудовищное эхо. От расщелины не осталось и следа – только развороченные камни и земля, поди отыщи, где она была. Естественно, о том, чтобы добывать сокровища, теперь можно было забыть – всё оказалось погребено под обломками, которые без киморта и не сдвинешь. Тайра тут же предположила, что этак Алар наказал хадаров за вероломность; он не стал ни возражать, ни объяснять, что попросту побоялся оставлять путь, по которому могли пройти твари похуже не только жуков, но и червя Шалпана.
Уж слишком глубоким оказался разлом.
– Но когда-нибудь я докопаюсь до истины, – сорвалось с губ еле слышное.
– А? Ты сказал что-то, эстра?
– Нет, ничего, – улыбнулся он, отворачиваясь от пропасти.
Чёрное облако дыма над деревней почти рассеялось; эхо от обвала всё ещё бродило между крутых, скалистых склонов; потревоженные птицы вились над лесом, как туча.
Путь предстоял непростой, по глухим местам, зато короткий – всего четыре дня.
Сразу за перевалом начиналась прямая дорога на Свенн.

8. Союз

Фогарта Сой-рон, оазис Кашим 

Утром, перед походом на невольничий рынок, Фог полагала, что потом растеряет аппетит на несколько дней. Но огромная воронка морт, которая спровоцировала грозу, вытянула все силы, и теперь желудок подводило от голода. Хозяин, загорелый северянин с хитрым прищуром кьярчи, глядел, как она расправляется с жарким, и довольно кивал, приговаривая:
– Люблю, когда гости много едят и платят щедро! Отрада для моего сердца. А уважаемый гость не желает ещё жаркого? Или вина?
– Ты не отказывайся, – заметила Фог, понизив голос. – Я ему серебряную монету дала. Не знаю, как на юге, а у нас, в Шимре, на эти деньги можно два дня гулять.
– А что же не три? – снова засмеялся Сидше. – Не умеешь ты веселиться, красавица. Потом научу тебя, как за один вечер прогулять целую золотую монету.
Глаза сейчас у него были пьяные без всякого вина.
За обедом она коротко рассказала о своих злоключениях в Дабуре. Слухи об эпидемии, как выяснилось, до других оазисов не доходили, и об истинном положении дел были осведомлены только те, кто так или иначе имел отношение к тамошнему городскому совету или лично к Абиру-Шалиму арх Астару. Караванщик Югиль, к примеру, приходился ему троюродным племянником, потому и считался надёжным проводником. Ему доверяли, за словечко-другое «из самого надёжного источника» люди готовы были платить серебром – как некоторые контрабандисты. А «страшную правду» о болезни, распространившейся в Дабуре, хитрый караванщик немного переиначил, иначе бы никто не отважился пойти в заражённый город.
– Наверняка Югиль завлекал их возможностью ограбить опустевшие дома, – предположил Сидше задумчиво. – Разбойный люд лёгкие деньги любит.
– А ты? – с вызовом спросила она.
– А я – риск, – улыбнулся он. – И всё красивое.
Фогарта поперхнулась чаем и закашлялась.
О десяти днях в плену она поведала коротко, побоялась раскрыть секрет, как ей удалось сбежать. Обмолвилась, что якобы служанка попалась нерадивая, которая забывала поджигать дурманные курения, и этого объяснения хватило. А вот рассказ о переходе через пустыню получился пространный – ведь было не перечесть чудес, которые повстречались на пути к Кашиму. Звери-мертвоходцы; древо с серебряными листьями и цветами, прожигающими насквозь даже камень; существо, с виду похожее на девочку лет семи, которое наигрывало на дудочке и вело за собой ночную тьму, как собаку; бездонная пропасть, алчно пожирающая всё, что к ней приближалось… На середине очередной истории Фог заметила, что Сидше спит прямо за столом, уткнувшись лицом в сгиб локтя, хотя чаша с вином опустела едва ли наполовину.
Ресницы во сне у него подрагивали, а на щеках пятнами проступал румянец.
«А если его отравили? Или он заболел?» – мысли в голове теснились одна страшнее другой.
Осторожно, чтоб не потревожить спящего, Фог направила к нему поток морт и вслушалась в отклик. Разглядеть толком что-то без окулюса не вышло, но она хотя бы поняла, что Сидше в целом здоров, только устал до крайности – похоже, что ему пришлось провести без сна и еды два дня, не меньше, да и пить давали чуть-чуть… Даже самый выносливый человек долго бы в таких условиях не протянул.
Желание спалить дотла шатёр неуважаемого Себира стало на мгновение таким сильным, что закружилась голова, и пришлось напомнить себе, что виноват по большей части не купец, а Дуэса Шин-раг, уважаемая учёная-киморт из цеха в Шимре.
– До неё мне пока не дотянуться, – прошептала Фог, бережно прикасаясь к лицу Сидше и отводя в сторону прядь; волосы уже высохли после дождя и стали немного топорщиться в стороны, придавая ему легкомысленный вид. – Но однажды я смогу.
К длинному списку дел, которые обязательно нужно выполнить, прибавилось ещё одно.
Постепенно, к вечеру, чайная наполнилась людьми. Говорили они, к счастью, негромко, большей частью дивились на сильный дождь, который прошёл днём, так что сну Сидше не помешали. Хозяин с удивлением косился на сильного с виду мужчину, которого свалила с ног единственная пиала вина, но, кроме взглядов, больше ничего себе не позволял и исправно приносил чай для Фогарты, когда та просила.
А после заката на пороге появился Сэрим – лохматый, взбудораженный и до неприличия счастливый.
– Давненько не было мне так интересно! – с ходу заявил он, усаживаясь на подушки у низкого стола. Затем сгрузил на пол заплечный мешок, чем-то заполненный доверху, и поднял руку, подзывая хозяина: – Приятель, мне, пожалуй, того же, чего ты подавал этим двоим, только побольше. И вина бутыль! Кстати, да будет вам известно, что бесчестный торгаш, известный как Себир-Илим арх Ашри арх Нурга арх Элиль, прилюдно съел купчую на некоего Сидше Джай-рона. А купчая та была аж на двух страницах!
Фог стало смешно:
– И как же ты уговорил его на это?
– Да что ты, ясноокая госпожа, разве я стану подбивать живого человека на такое дело? – возмутился Сэрим притворно. – Я всего-то укра… э-э, позаимствовал купчую и начал вслух зачитывать её, дивясь тому, какой смелый человек – Себир-Илим, раз не боится выступить против киморта аж из самого Ишмирата. Какой он храбрый, не жалеет ни рук своих, ни ног своих, ни спины своей, а я – последний трус, признаюсь, – эти клятые бумаги бы на месте изничтожил, чтоб уважаемая госпожа не подумала, что я против неё и её друга замышляю недоброе. И не оторвала бы руки мои, ноги мои… ну, и всё прочее, чем горжусь.
Тут Сидше, который устал притворяться спящим, рассмеялся и выпрямился наконец, заметив:
– Поделом ему. Кто пытается нажиться на подлости, должен быть готов к тому, что и к нему придут с той же меркой.
– И то верно, – согласился Сэрим и, придвинув к себе ополовиненную чашу, разом осушил её. – А пока неуважаемый господин трапезничал купчей – и, право, кто мы с вами такие, чтобы осуждать его вкусы, – я услышал одну весьма занятную весть. Говорят, некий караван из Дабура претерпел в пути множество бед, едва не погиб от садхама и ныне возвращается в Кашим. А ведёт его человек по имени Халиль-Утар… От твоей улыбки, госпожа, сердце радуется, а небо содрогается. Поведаешь нам, что ты задумала?
– Поведаю, – охотно пообещала Фог. – Собираюсь встретить этого человека со всем радушием и посмотреть ему в лицо.
– Только посмотреть?
– А думаешь, друг Сэрим, что этого будет недостаточно?
– Да разве ж мне голова дана затем, чтоб думать? – притворно удивился тот, а затем умолк на секунду и посторонился, позволяя мальчишке-подавальщику сгрузить блюдо с жарким на стол. – Нет, она мне нужна, чтоб на флейте играть… Или деликатесами лакомиться. Рецепты с севера – и в самом сердце жаркого юга, каково? Ну, хозяин, удружил сегодня, я словно дома очутился… – тут Сэрим осёкся, и по лицу его словно тень пробежала. – Вот и славно, госпожа о своих замыслах нам поведала, а что уважаемый господин контрабандист делать собирается? Куда он направит свои стопы?
Нисколько не смутившись оттого, что всё внимание обратилось к нему, Сидше подхватил с тарелки маленький кусочек мяса, закинул в рот и аккуратно слизнул капли с пальцев.
– Ну, какие у меня дела? Шаг туда, шаг сюда, – произнёс он тем особенным голосом, который звучит так, как ласкает шёлк обнажённые плечи… перед тем как затянуться на шее смертельным узлом. – Навещу старых друзей, поболтаю с ними о том о сём. Для начала узнаю, куда они подевали мою команду, затем посмотрю, что можно сделать – кого под забором удавить, как собаку, кого со всем почтением на воротах вздёрнуть.
– Разговаривать пойдём вместе, – тут же вклинилась Фог, потому что сама мысль о том, чтобы отпустить его одного, вызывала у неё тянущую боль под рёбрами. – Ты не думай, я за тобой следить не хочу и в дела твои лезть тоже, но мне здешние обычаи чужды. Вот вчера я не знала, как с торговцем объясняться, и чуть большую беду не учинила, и… что ты смотришь?
Сидше улыбнулся:
– Да вот думаю, когда ты мне позволишь хоть слово вставить и сказать, что возражать я не стану, а твою помощь приму с благодарностью. В моём экипаже были и рабы, и свободные люди. И если рабам всё равно, кому служить, лишь бы хозяин не бил и кормил вовремя, то остальные трое… – он умолк на мгновение, прикрывая глаза. – Марта я живым увидеть и не надеюсь. Если он видел, как Дуэса меня одурманила, то наверняка на неё с мечом бросился, а что киморту обычный клинок… Эдер постарше меня будет, ему многое довелось повидать – если начнётся буря, так он затаится и выждет. А вот Чирре молод. Такие, стремясь друга из беды выручить, могут в большую беду угодить.
– Значит, ещё троих сыскать надо – Марта-телохранителя, Эдера и Чирре, – невозмутимо посчитал, загибая пальцы, Сэрим. – А эти-то двое кем будут?
– Умелые пилоты, – ответил Сидше, сузив глаза. – Один северянин, другой из Ишмирата. А у тебя, я гляжу, есть приятели в нужных местах?
– А как без них? – развёл музыкант руками. И покаянно опустил голову: – Только я плохой, плохой друг! Меня нынче один уважаемый человек пригласил отведать редкого чаю и поговорить о том, что я в пути видел интересного… А я приметил у него на столе учётные книги с невольничьего рынка да и сгрёб к себе в мешок! Ох, два дня буду совестью мучиться, от стыда сгорать, а как совсем сгорю, так понесу книги обратно, – добавил он голосом, полным раскаяния. И, тут же позабыв о своём представлении, лукаво взглянул на Фог: – Я слышал, ясноокая госпожа, что-де киморты помнят всё, что видят, и подмечают больше, чем простые смертные. Так ли это?
Сказал – и распустил завязки мешка, доверху набитого плотно сшитыми журналами в обложках из тиснёной кожи.
Фогарта представила, сколько придётся перечитать, и ощутила лёгкое головокружение.
– Так-то так… Но, может, твоя совесть три дня потерпит?
– Моя-то потерпит, но приятеля моего повесят, – печально откликнулся Сэрим. – А он – уважаемый человек, у него шестеро детей, тридцать внуков. И четыре жены, одна другой моложе! Как им без него прокормиться?
В переводе с пустынного наречия на простой человеческий язык это означало: начинать читать придётся нынче ночью, а лучше даже – вечером.
С тоской проводив глазами очередной кусок жаркого, Фог попросила хозяина принести ей наверх, в комнату, бодрящего травяного настоя.
«Надеюсь, хотя бы почерк у этого приятеля Сэрима разборчивый».
Хотя она и ожидала худшего, но подозрения, к счастью, не оправдались. Тот, кто вёл записи, делал это аккуратно и использовал общее торговое наречие, самое распространённое на юге. Условных обозначений было немного, и привыкнуть к ним удалось уже к концу первой страницы: «продавец», «покупатель», «цена», «налог», «товар»… Последняя графа оказалась самой широкой, и от описаний, размещённых там, сперва делалось больно, затем – тошно.
А потом мучительное чувство несправедливости немного притупилось – ведь глаза быстро привыкают к злу.
Учётные книги охватывали последние два года с небольшим. Приступая к работе, Фогарта не особенно надеялась отыскать там зацепки – в конце концов, какой безумец станет прямо заявлять, что продаёт одурманенного киморта? Но уже глубоко за полночь она заметила одну подозрительную запись, гласившую: «юноша, немой, слабоумный». Цена стояла несуразная – намного больше, чем за «ущербного» раба, но меньше, чем за мастера, умеющего обращаться с мирцитом. Кроме того, продавец утверждал, что юноша рождён в Шуду – и в то же время в описании особо отмечал «волосы светлее облака, мягче пуха», белую кожу и голубые глаза.
– Жаль, не указано, откуда его доставили, – прошептала Фог, водя пальцем по листу. – Наверняка из Дабура… Постойте-ка, а кто его выставил на торги? Х… ха… Не разобрать. А, это, видно, личная печатка вместо подписи, одни начальные буквы. «Х», «У», «Т»… Халиль-Утар арх Ташир?
Кулаки у неё сжались так, что ногти впились в ладонь.
«Значит, я не первая, кого он так забрал из Дабура».
Ей хотелось сжечь работорговца заживо – и в то же время она была рада, что не сделала этого раньше и ниточка не оборвалась.
Дальше обнаружилось ещё несколько подобных записей. Одна – про девушку, видимо, сестру юноши-киморта, другая – о его же перепродаже через полгода в связи со смертью хозяина. С содроганием Фог прочитала уточнение в графе с описанием: «немой, характер злобный, спина обезображена, на лице ожог». Похоже, что с рабством он не смирился. Его перепродали ещё один раз, а затем всякие упоминания исчезли.
Уже не рассчитывая на новые зацепки, она добросовестно пролистала учётные книги до конца, выписывая в тетрадь все подозрительные сделки. Точнее, попыталась долистать – ближе к утру её сморил сон. То ли это случилось на рассвете, то ли уже после, когда солнце несмело коснулось домов и улиц, всё ещё сырых со вчерашнего дня… Когда в комнату поднялся Сидше, она тоже не заметила, просто в какой-то момент проснулась – и увидела его рядом, привалившимся спиной к стене и тоже дремлющим.
Шнуровка на вороте хисты была распущена; волосы мягко сияли в полумраке, загораживая пол-лица – иссиня-чёрная атласная гладь.
Отчего-то смутившись, Фог отвела взгляд и стала подниматься – и с плеч у неё соскользнуло на пол тонкое одеяло.
– Давно проснулась? – тут же спросил Сидше, открывая глаза.
– А ты давно пришёл? – ответила она вопросом на вопрос, скрывая неловкость, и рывком сложила одеяло – вдвое, вчетверо… – Не знала, что ночи здесь прохладные.
– Разве что в сравнении с днями, – последовал лукавый ответ. – Но говорят, что самые редкие и нежные цветы в саду михрани на закате укрывают драгоценными шелками, а днём те шелка раскрывают над ними, подобно шатру, чтобы уберечь от испепеляющего солнца.
Это, без сомнений, был комплимент: по-пустынному напористый, по-ишмиратски затейливый, но Фогарта даже смутиться забыла, потому что услышала новое слово:
– Михрани? – переспросила она с любопытством.
– «Царственная мать» в переводе с одного из древних наречий, – ответил Сидше, так просто возвращаясь к непринуждённой манере общения, словно комплимент был не стоящей внимания, легковесной шуткой. – Её настоящее имя Ариза арх Элиль, и она единственная женщина в Кашиме, у которой есть власть, сравнимая с полномочиями посланцев конклава. «Царственной матерью» её прозвали потому, что все пятеро её сыновей весьма преуспели. Один стал старшим писцом в учётной палате, другой возглавил отряд всадников-арафи, третий достиг успеха на поприще купца… Ну, а остальные два спорят между собой за титул рагди.
– Рагди?
– Так называют правителя Кашима, – пояснил он охотно, чуть склонив голову набок. – В пустыне города – что государства. Где городской совет власть захватит, где судья под себя всю силу подгребёт, а вот в Кашиме бразды правления у рагди – у человека, которому принадлежит вода. Сейчас все источники захватили два брата. Старший сумел под своей рукой собрать целое войско, а младший больше о богатстве печётся, зато его в бедняцких кварталах любят. У михрани же только две слабости: её сыновья и её цветы. Она славится своей мудростью и справедливостью, все законы знает наизусть – говорят, для того чтобы споры между пятью братьями разрешать, но любой купец может прийти к ней и спросить совета – как она скажет, так люди и поступят. Против слова михрани никто не возразит.
– Вот как, значит, – задумчиво откликнулась Фог.
Об устройстве южных городов в книгах писали мало – слишком часто там сменялась власть. Кое-какие вести приносил Дёран, но немного: пустыню он не любил, говорил, мол, что похоронил там своё сердце; странствовал он больше на севере, в Лоргинариуме. Учитель Алаойш иногда рассказывал о своих путешествиях, но, скорее, его интересовала морт и всё, что с ней связано: к примеру, подземные твари, однажды наводнившие окрестности города Хашту, или чудеса, сокрытые в песках… А о политике он отзывался коротко: «гаремные игрища» да «торговые фокусы».
«Кто же знал, – подумала она растерянно, – что однажды именно такие знания мне и понадобятся».
За завтраком Сидше рассказал ещё немного о законах и обычаях Кашима. Сэрима же и след простыл – хозяин гостевого дома сообщил только, что музыканта «не ждать до вечера», но подсказать, куда тот направился, не смог. Поразмыслив, Фогарта решила, что весь день заниматься учётными книгами – напрасная трата времени, тем более что просмотреть ей осталось только половину последней тетради.
– Коли так, прогуляешься со мной, красавица? – спросил Сидше, чуть откинувшись назад – так что под распущенным воротом хисты было видно тонкую до прозрачности нижнюю рубаху. – Покажу тебе город, каким я его знаю. Заодно навестим добрых людей, может, кто-то нам помочь согласится.
Его взгляд говорил о том, что если «добрые люди» будут столь недальновидными, что откажут в помощи, то участи их не позавидуешь.
Впрочем, сперва их прогулка и впрямь напоминала свидание. Он показал ей другой Кашим – за пределами отвратительного невольничьего рынка. Белые дворцы, утопающие в зелени; храм Пяти Ветров, над которым днём и ночью разносилось нежное пение; диковинные скульптуры, украшающие главный городской источник, – поговаривали, что если город окажется в опасности, то они оживут и встанут на его защиту… Знаменитые южные курильни открывались только после заката, но даже сейчас от них исходил дурманный, опасный аромат. Еду и напитки предлагали на каждом углу разносчики-лоточники – Фог даже отважилась попробовать лакомство, похожее на облако сладкого пуха, и потом долго кашляла и отплёвывалась из-за невыносимого приторного вкуса. Сидше сперва посмеивался, глядя на неё, а затем исчез и вернулся с пиалой горячего чая.
– Вот так, сразу выпьешь? – подивился он притворно, глядя из-под опущенных ресниц. – А вдруг я решил отравить тебя, красавица?
– А я уже проверила, – ответила Фог спокойно, поймав его взгляд. – Ты ничего не добавлял. Но сам отпил – вот с этого края.
Ей стало жарко – не от чая, а оттого, как вспыхнули глаза Сидше.
На сады михрани они тоже посмотрели, правда, издали. Тончайшие светлые шелка, обработанные с помощью морт, и впрямь парили над тысячью, над мириадом цветов, источающих нежное благоухание. Ветер доносил оттуда живительную прохладу, наполненную дивными ароматами, и нежное журчание искусственных ручьёв – оросительных каналов, сделанных с большим мастерством. Охраняла это чудо личная стража михрани, мужчины и женщины большого роста и великой силы, а один из воинов и вовсе гордо носил с собой морт-клинок.
Фог невольно задумалась, опасен ли он для неё, и, пока любовалась издали цветением, придумала с дюжину способов уничтожить меч, не прикасаясь к нему.
После полудня Сидше, извинившись, увлёк её в менее благополучную часть города, остановился перед богато украшенным дворцом и сказал:
– Я ненадолго загляну туда, а ты подожди здесь. Поверь, ничего интересного ты внутри не увидишь, но кое-что может оскорбить твой взор. Впрочем, если одной тебе одиноко…
– Скучать не буду, – резко отвернулась она, взвешивая на ладони давно опустевшую пиалу из-под чая. – Но знай: если задержишься, то вернусь в гостевой дом одна. Мне ещё учётную книгу дочитать надо.
– Повинуюсь моей суровой госпоже и внемлю каждому её слову, – откликнулся тут же Сидше, улыбаясь.
Хоть она и дала понять, что ей нисколько не интересно, что у него за дела, но первым порывом было потянуться следом и подсмотреть с помощью морт. Но затем издали донеслось девичье хихиканье, мелькнуло в приоткрытом окошке обнажённое плечо и – о, стыд – грудь; повеяло сладкими благовониями, возбуждающими страсть, вином и драгоценными маслами, делающими женскую кожу нежной и чувствительной…
«Это что, дом удовольствий?»
Кровь бросилась в лицо.
Впрочем, Сидше не заставил себя долго ждать. Вскоре он вернулся, весь пропитанный ароматами распутства; к поясу у него теперь был приторочен один кошель, а другой, более лёгкий с виду, лежал на ладони.
– Ты хранил там деньги! – догадалась Фогарта запоздало. И тут же полюбопытствовала, не удержавшись: – А почему именно там?
– Потому что это самые честные женщины во всём Кашиме, – ответил он серьёзно. – Они ценят тех, кто слушает их, и никогда не забывают доброту. А ещё сюда никогда не войдёт кто-то вроде Дуэсы Шин-раг – и никого не удивит, если я буду посещать этот дом хоть каждую ночь.
Отчего-то представлять Сидше среди этих «честных женщин» не хотелось; во рту стало кисло.
«Наверное, жара ударила мне в голову».
– Разумно, – вслух ответила Фог. – Собираешься выкупать свою команду, если понадобится?
– Кто знает, – задумчиво протянул он, подкидывая кошель на ладони; судя по звуку, там были не монеты, а драгоценные камни, а значит, даже небольшой мешочек мог стоить целое состояние. – Говорят, что нет никого убедительней человека, у которого в одной руке золото, а в другой – клинок. Вот и посмотрим, так ли это.
После откладывать неприятные дела не было уже никакой возможности. Неспешная прогулка по городу подошла к концу; путь теперь лежал снова к невольничьему рынку. Фогарта не собиралась поддаваться слабости и вечно избегать этого страшного места, но шаги её, словно против воли, замедлились; промелькнула мысль, что неплохо бы сперва пообедать и передохнуть… или вовсе отправить Сидше одного, взяв с него слово, что в случае опасности он позовёт её. И, возможно, так бы и произошло, если б к ней не подбежал мальчишка-оборванец – и не шепнул на торговом наречии:
– То, что госпожа не желает видеть, но ищет, сейчас у северного источника.
– Ну-ка, постой, – ухватил его за ворот Сидше. – Кто тебя подослал? И зачем? Сколько тебе посулили?
– Ай, не бейте меня, господин! – заскулил тот жалобно. – Я плохого не желал! Тот сын собаки сказал, что госпожа мне заплатит! Я бы сам к ней никогда не посмел приблизиться! Ай, пожалейте!
Из спутанных объяснений стало ясно, что подговорил его чужеземец со светлыми волосами и чёрными глазами – вылитый Сэрим по описанию. Получив мелкую монетку, попрошайка исчез. Фог рассудила, что ничего дурного не выйдет, если послушаться его и сходить к источнику, и, заручившись поддержкой Сидше, направилась прямо туда. Она ожидала встретить что угодно – и кого угодно, даже, пожалуй, собственного учителя…
…только не Халиля-Утара арх Ташира, чью пышную, окладистую бороду было видно с дальнего конца улицы.
«Если бы он только не замарался в деле с кимортами-близнецами, я могла бы его простить, – пронеслось в голове. – Просто развернуться и уйти… Впрочем, нет. Этого человека я не прощу никогда».
Затылок охватила тупая ноющая боль, как в тот день, когда торговец, хохоча, вздёрнул Фог за волосы, чтобы взглянуть ей в лицо.
– Прекрасной госпоже нужна помощь? – тихо спросил Сидше, прикоснувшись к её плечу.
Морт, откликаясь на затаённый в сердце гнев, хлынула со всего города; разом сложнее стало дышать, словно воздух загустел, а на стенах домов, только мгновение назад раскалённых, как пылающий очаг, выступила изморозь.
– Нет, – ответила Фогарта, с трудом сдерживая дрожь, и хрустнула пальцами, разминая суставы. – Но ты можешь посмотреть.
Сказала – и сделала шаг, другой, третий… пока Халиль-Утар арх Ташир, бранящий слишком медлительных рабов, не заметил её – и не рухнул на колени, как подкошенный.
Борода у него смешно трепетала, словно листья на осеннем ветру.
– Т-ты…
Вокруг источника всегда было много людей – купцов, горожан, чужеземцев; но сейчас толпа расступилась, точно перед кавалькадой всадников-арафи, хотя по мостовой ступала лишь одна стройная женщина в ишмиратских одеждах.
– Вижу, что свои прегрешения ты знаешь, – сказала Фог негромко, останавливаясь в нескольких шагах от торговца. – Не утруждай меня. Сам скажи, в чём виновен.
За спиной у неё, подобно капюшону у пустынной змеи, раскрылась морт, сейчас такая плотная, что даже обычные люди видели её – как тёмное марево в воздухе, как зыбкую погибель, готовую обрушиться на неугодного в любой момент.
«Если я сейчас просто убью его, то стану врагом для всех этих людей вокруг, – стучало в висках. – Для простых горожан, для всадников-арафи, для михрани с её охраной, вооружённой морт-мечами… И как тогда искать проданных кимортов? Нет, надо сдержаться… Пускай сам себя обвинит и сам себе приговор вынесет».
В её пользу играло неожиданное появление – купец не ожидал увидеть живой девушку, пропавшую в самом сердце пустыни. Мысленно он уже её похоронил.
А мёртвых, даже мнимых, люди боятся.
– Ну же, – без улыбки произнесла она, распространяя морт над всей площадью – так, чтобы солнце померкло, и до срока сгустился зловещий полумрак. – Говори.
Халиль-Утар арх Ташир выглядел так, словно его вот-вот разобьёт паралич.
– Я… я… я брал чужое! – выдохнул он, выпучивая глаза. – Я был непочтителен!
– Это не всё.
– Поднимал руку на то, на что прав не имел, – забормотал он. Люди, стоявшие к нему близко, стали перешёптываться; сплетни расходились от источника, словно круги от брошенного в воду камня. – Обманывал. Свободного человека п… про…
– Громче, – сказала Фог.
И – опустила морт на площадь, так что все звуки, кроме голоса осипшего торговца, стали тише, отдалились.
– Свободного человека пленил и продал… продать хотел.
…так, без сомнений, в Кашиме поступали очень и очень многие – но вот признаваться в этом было не принято, ведь по закону такое преступление каралось едва ли не тяжелее убийства.
– Обычного человека обратил в раба? – задал новый вопрос Сидше, появившись у неё за плечом. – Или благородных кровей?
– Благородного! Благородную особу оскорбил! Одурманил, обманул! Нет мне прощения, госпожа, прошу снисхождения! Милости прошу! Сам бы я ни за что, никогда! Поганый язык Абира-Шалима арх Астара ввёл меня в искушение! Он во всём виноват! Милосердия прошу!
Халиль-Утар арх Ташир, растеряв остатки человеческого достоинства, стелился по пыльным камням, хныкал и кланялся; Фог стало противно, и гнев куда-то улетучился.
«Не убивать же его, в самом деле, – промелькнула мысль. – Пускай-ка сперва исправит содеянное».
– И для Абира-Шалима арх Астара из Дабура настанет час расплаты, – произнесла Фогарта. И добавила, чуть повысив голос: – И какое же наказание по законам Кашима полагается за твои преступления? Громче говори, я не слышу.
Боковым зрением она заметила, что Сидше рядом нет, но, не успев забеспокоиться о пропаже, почти сразу же услыхала его голос издали, из самого средоточия толпы:
– Руку! Отнять руку, посягнувшую на то, чего и касаться не должна была!
Шёпоты и пересуды нарастали лавинообразно, точно единственная песчинка, скатившаяся с горы, постепенно увлекала за собой и другие.
– Одну лишь руку? – с ледяным удивлением переспросила Фог.
Купца затрясло крупной дрожью, словно сама смерть дохнула ему в затылок.
– Обе! Обе руки, и нет мне прощения! И язык, грязный, болтливый, за оскорбительные речи! И…
Халиль-Утар арх Ташир продолжал говорить и говорить, явно не понимая, что если ему разом отсечь всё перечисленное, то он просто умрёт от кровотечения. Ведь сейчас за него говорил страх; всё, чего он желал, – умаслить чудовище, принявшее по недосмотру небес облик женщины с рыжеватыми волосами.
«Такой трус и натворил столько бед».
Прикрыв на мгновение глаза, Фогарта собрала силу воли в кулак – и присела так, чтобы её глаза находились на одном уровне с купцом; так успокаивают детей или животных.
– Ты можешь отработать своё прощение, если до конца дня выяснишь, где сейчас находятся два киморта, проданные тобой раньше, брат и сестра с севера. Я буду ждать вон в той чайной, – указала она наугад на ближайшее к источнику заведение. – Если до того, как солнце коснётся края земли, ты не явишься ко мне с докладом, то в ту же секунду ты лишишься всего, что назвал. Обеих рук, языка, носа… что ты там ещё перечислил?
Он рефлекторно сдвинул колени и сглотнул; сказанное доходило до него с задержкой, но зато потом в глазах, заплывших и воспалённых от слёз, вспыхнула надежда.
– Этот никчёмный раб всё сделает, всё, да, госпожа, – забормотал он, утыкаясь лбом в камни. – Всё сделает, ещё до заката, о, милосердная…
– Не подведи меня, – холодно ответила Фог. И, подумав, добавила: – А чтоб твоим людям тоже было чем заняться, пускай-ка они отыщут ещё вот кого… – и перечислила четыре имени.
Купец мотал головой так, что казалось, она вот-вот отвалится.
Наудачу выбранная чайная была, по счастью, довольно чистой. Хозяин, который видел представление, развернувшееся на площади, быстро сориентировался и выставил на улицу всех курильщиков подозрительных смесей, всех пьяниц и оборванцев, а пиалу с травяным отваром и сладости преподнёс опасной гостье лично, бормоча:
– Прошу, отведайте, не побрезгуйте, ясноокая госпожа. Наш рецепт, особый, семейный, вы такого на севере не попробуете… Примите дар, прошу…
Фогарта не стала поправлять его, что приехала из Ишмирата, а не из Лоргинариума. Морт всё ещё бурлила в ней и вокруг неё, требуя выхода, – так меч, вынутый из ножен, просит напиться крови.
– Благодарю, любезный, – ответила она коротко. И почти сразу же заметила на правой руке у хозяина застарелый, уродливый рубец – давний ожог или что-то вроде того. – Ну-ка, протяни ладонь.
Старик беспрекословно послушался, хотя содрогнулся всем телом, словно мысленно попрощался с конечностью. Каково же было его удивление, когда отвратительный шрам исчез без следа!
– Госпожа так добра, так добра! – затараторил он, выпучив глаза. – Чем этот ничтожный может услужить?
На лице его читалось желание обменять ещё несколько несложных услуг на чудеса киморта.
– Я просто хочу отдохнуть здесь до вечера в тишине и покое, – отмахнулась Фог, напуская на себя усталый вид. – Ступай.
Долго посидеть в одиночестве ей не довелось. Почти сразу же на узорчатые подушки подсел Сидше; выглядел он как торговец после крайне выгодной сделки.
– Ты добрая женщина, – белозубо усмехнулся он, забирая с тарелки вяленый ломтик ригмы в меду и орехах. – Не боишься, что Халиль как-его-там тебя обманет и сбежит из Кашима?
В узкие, подобные бойницам окна подглядывали любопытные – те, кому сцены у источника было мало. Внутри чайной царил полумрак; от подушек на полу отчётливо пахло застарелым потом и пылью, а под потолком всё ещё стоял дым от расслабляющих курений. Жаром исходила глубокая глиняная пиала, доверху наполненная травяным отваром, а из кухни доносились ароматы лепёшек, дешёвого масла и почему-то рыбы – хотя откуда ей взяться в пустыне?
«А, наверное, ящериц поджаривают, – всплыло из глубин памяти запоздалое объяснение. – Или змей. На юге странная кухня…»
– Ну, пусть попробует убежать. Всё, с чем он готов был расстаться, ближе к закату начнёт гореть огнём, а потом болеть. Как думаешь, далеко этот трус уйдёт?
Сидше мягко, почти беззвучно рассмеялся и походя макнул палец в пиалу с чаем; затем слизнул капли, кивнул сам себе и продолжил как ни в чём не бывало:
– Пожалуй, что недалеко. А ты так и собираешься здесь до заката сидеть?
– У меня ноги дрожат, я сейчас ходить не смогу, – рассеянно призналась она, наблюдая за тем, как он прикусывает то одно лакомство, то другое. – Послушай, если ты проголодался, то бери спокойно, я на самом деле… Или ты смотришь, чтобы яда не было? – осенило её.
Тот не стал отпираться, только голову склонил набок:
– Может, и так.
– Я и сама проверяю, – тихо призналась Фог, инстинктивно скрестив руки на груди. – Еду, воду, сам воздух… Постоянно. Посылаю морт в стороны, смотрю, нет ли поблизости людей со стреломётами или морт-мечами… Не знаю, как теперь от этого отучиться.
Долгий, задумчивый взгляд был ей ответом.
– А ты не отучайся, красавица. Всех бед, конечно, не избежишь, но многих – так точно. К слову, сушёной айки не бери.
– Отравленная?
– Испорченная, – улыбнулся он. – Я тебе потом покажу, где её вкусно делают. В карамель окунают, а сверху присыпают пряностями – вроде и язык жжёт, и сладко.
Фогарта отчего-то думала, что вскоре Сидше уйдёт по делам, но он почему-то остался – и просидел рядом до самого заката. Чем ниже солнце клонилось к горизонту, тем сильнее наваливалась духота, хотя становилось прохладнее; зевак поблизости тоже прибавлялось – всем интересно было, вернётся ли торговец. Хозяин чайной же постепенно осмелел. Сперва он только с поклонами приносил угощения и бормотал что-то о щедрости госпожи, а затем начал подбрасывать то одну безделушку, работавшую когда-то на морт, то другую со словами: «Если ясноокая взглянет…»
Прямо он ни о чём не просил, а Фог всё равно хотелось занять чем-то руки, так что она то возилась со сломанными часами, то с компасом, указывающим не только стороны света, но и скопления морт – с такими штуковинами часто передвигались купцы по Земле злых чудес… Со временем она стала замечать, что хозяин осторожно забирает испорченные вещицы у людей снаружи и приносит ей под видом своих.
– Вот хитрец, – усмехнулся Сидше; от его глаз это тоже не укрылось. – Не обидно работать бесплатно?
«А мне и не полагается пока деньги брать, я же ученицей считаюсь, пока цех иначе не постановит или взрослый киморт меня равной не признает», – подумала она, но, как и в Дабуре, благоразумно промолчала, только плечами пожала.
Большая часть предметов и впрямь только на ученические работы и тянула – многочисленные «вечные» лампы, часы, музыкальные шкатулки и прочее в таком же духе. Но некоторые вызывали интерес, например, ключ со вставкой из мирцита, который размягчался и твердел, подстраиваясь под любой замок. Его легко было обратить во зло – вору или ночному убийце, поэтому заряжать мирцит Фогарта отказалась. А другая безделица, серебряное кольцо с большим полым кабошоном, показалось ей смутно знакомым – Алаойш Та-ци иногда делал такие для дворца Великого ишмы, но камни использовал подороже и почище.
Сердце сладко защемило.
– Чьё это? – спросила она в воздух. – Смелее подходите, я выкуплю. Мне к наряду подходит.
Владелицей кольца оказалась немолодая женщина, укутанная в покрывала, старшая жена одного торговца из Хашту. Украшение ей досталось по наследству от матери, а той – от бабки; а ей подарил его заезжий киморт из Ишмирата в тот год, когда множество подземных тварей вырвалось на свободу и наводнило окрестности города. Когда-то кабошон темнел, если соприкасался с ядами, но силу свою он давно утратил, а теперь женщина носила кольцо просто как память и согласилась отдать за три серебряные монеты, по цене камня и оправы.
Фог корпела над очередной музыкальной шкатулкой – весьма изящной, размером всего лишь с ноготь, а потому закреплённой на цепочке, словно кулон, – когда пересуды вдруг стихли, а затем возобновились с новой силой.
Подняв взгляд, она увидела в дверях чайной Халиля-Утара арх Ташира, бледного в прозелень и трясущегося от ужаса.
«Значит, сбежать побоялся».
– Говори.
Купец извлёк из складок своего одеяния свиток, резко склонился, точно подломился поперёк, и в таком согнутом виде, вжимая голову в плечи, пересёк весь зал и бухнулся на колени.
– Здесь то, что желает знать госпожа, – пролепетал он, дрожащими руками протягивая свиток. – Прошу, не гневайтесь, ибо рабы Лиура и Онор ныне в Ашрабе… Ох, далеко, не дотянуться туда за один день… Но если госпожа позволит…
«Вот, значит, как звали тех детей, – растерянно подумала Фог. – Лиура и Онор…»
И – осознала с запозданием, что сама-то ненамного старше их.
– Если то, что здесь написано, правда, то я засчитаю это за услугу, – с излишней резкостью прервала она излияния купца. – Что дальше?
Лицо у Халиля взмокло. Не отваживаясь оторвать взгляда от пола, он хлопнул несколько раз в ладоши, и тут же его охрана провела в чайную двух мужчин, закутанных в покрывала. Один был высоким и плечистым, другой – более хрупким и явно совсем молодым. Когда по сигналу ткань, укрывающая их, соскользнула вниз, Сидше резко выдохнул, словно его ударили под дых.
– Март, – прошептал он, привставая. – И Чирре! Живые, надо же, живые!
Он счастливо рассмеялся, обнял их обоих по очереди – и светловолосого великана-телохранителя, сонного и будто бы одурманенного, и измученного, ещё сильнее исхудавшего рыжего мальчишку-пилота. Те обнимали его в ответ – и словно сами себе не верили; а купец, не разгибая спины, продолжал шептать:
– Третьего, Эдера, казнили за побег… не гневайтесь, госпожа, в том нет вины вашего презренного раба… не гневайтесь…
Фог прикусила губу.
«Надо же, старший пилот самым осторожным был, однако же первым и погиб».
– Что с последним поручением?
Халиль-Утар арх Ташир заёрзал на месте, затрясся ещё сильнее, но всё же сумел выдавить из себя:
– Этот ничтожный нашёл покупателя, однако он отказывается продавать его… просит слишком много… у этого презренного нет никакой возможности выкупить его… Но, возможно, благородная госпожа сумеет…
У неё вырвался вздох.
«Значит, новый владелец либо самодур, либо он узнал, кто настоящий покупатель, и теперь хочет чего-то лично от меня».
– Веди, – приказала она. И кивнула на зарево заката за окном: – Солнце уже коснулось горизонта, но, так и быть, я даю тебе отсрочку.
И, прищёлкнув для красоты пальцами, скинула с купца путы морт.
От облегчения тот едва не повалился ничком.
Забрав у Халиля купчие на телохранителя и пилота, Фог отдала их Сидше и добавила:
– Ты им друг – тебе их и освобождать. Я слышала, что достаточно уничтожить бумагу, и человек станет свободным… И пойдём. Осталось одно дело.
– Какое? – живо откликнулся он и, не удержавшись, снова потрепал рыжего мальчишку, Чирре, по вихрам; тот беззвучно всхлипывал и тянулся за знакомой рукой. – Ну, будет тебе, будет… Всё позади, больше я тебя в обиду не дам. Хочешь – к матери вернёшься в Ишмират, хочешь – пилотом останешься… Так куда идём, красавица?
– Я сама не знаю! – крикнула она уже от дверей. – Но тебе лучше поторопиться.
Добираться пришлось далеко, на другой конец города. К тому времени совершенно стемнело, а воздух изрядно посвежел. Рыжий пилот Чирре совершенно вымотался и уснул – его пришлось взять на руки телохранителю Марту, который, наоборот, посвежел от долгой прогулки и избавился от действия дурмана. Сидше, вопреки обыкновению, был необычно оживлённым, много говорил, смеялся и почти не смотрел по сторонам – и казался сейчас почти что ровесником самой Фогарты. Купец привёл их к роскошному дворцу неподалёку от храма Пяти Ветров. Храмовый сад постепенно переходил в дворцовый; пение разливалось в синеватом ночном сумраке, возносилось к звёздам вместе с ароматом благовоний, а вдали, за голубыми крышами дворца, маячила большая тень.
«Вот и он».
– Куда дальше? – спросила Фог, но тут узорчатые врата распахнулись, и слуги в пышно расшитых одеяниях с поклонами пригласили её пройти.
Сидше попытался проследовать за ней, но дорогу ему преградила стража:
– Может пройти только госпожа киморт.
– Ждите здесь, – быстро решилась она, на всякий случай собирая вокруг себя морт погуще, чтобы ни меч, ни стрела не могли достичь цели. – Много времени это не займёт.
Сказано это было наугад. Но кое-что стало ясно уже сейчас: хозяин дворца, кем бы ни был тот человек, хорошо знал, какая гостья к нему наведается.
Слуги провели её через длинную анфиладу комнат, одну роскошнее другой. Где-то прямо из пола бил фонтан, насыщая воздух прохладой и влагой, как в северном гроте; где-то цветы вились прямо по стенам. Иные покои напоминали, скорее, спальни, устланные перинами и подушками, другие – гулкие храмовые помещения, отделанные пластинами из розового и белого камня. Владелец всего этого определённо был богат, но начисто лишён вкуса – а ещё не уверен в своих силах; впрочем, атаковать или исподтишка отравить гостью он не пытался.
«Спасибо и на том», – промелькнуло в голове.
Когда Фог начала уже уставать от бесконечной смены комнат, а её любопытство стало угасать, путь наконец окончился – в сравнительно небольшом помещении, довольно тёплом на фоне остального дворца. Здесь стояло несколько низких столов, не обеденных, впрочем, а письменных; бумаги, свитки и книги громоздились на них, кучами лежали на полу – и вообще занимали всё свободное пространство.
За главным столом сидел, подогнув под себя ноги, древний старик с цепким взглядом.
– Пусть уважаемая госпожа подойдёт ближе, – прошелестел он. – Я уже не молод и не смогу встать, дабы поприветствовать её.
Вокруг не было ни отравы, ни оружия; даже слуги остались за дверью. Исчерпав собственную подозрительность, Фогарта рискнула подойти к нему – и тут же в руки ей лёг свиток, перевязанный зелёной шёлковой лентой с затейливой печатью.
– Мой повелитель сейчас вынужден был спешно отбыть, – произнёс старик голосом, похожим на шорох опадающих листьев на севере. – Я всего лишь скромный казначей и управитель этого дворца. Мне приказано передать вам эту купчую и следующие слова: «Вот мой дар ясноокой госпоже из Ишмирата. Смиренно надеюсь, что она не откажет мне в небольшой беседе с глазу на глаз через три дня».
Предложение было более чем подозрительное; с одной стороны, оно ни к чему не обязывало, а с другой – могло навлечь многие беды. Владелец дворца не просил об услуге, но явно намекал на неё – и не хотел доверять лишнюю информацию даже собственному казначею. Значит, он сам порядочно рисковал, и что уж говорить о тех, кого он собирался привлечь на свою сторону…
«Впрочем, у меня нет выбора».
Фог разломала печать и быстро пробежала глазами купчую.
– Передай своему повелителю, что я с радостью приму его приглашение – через три дня, как он и просит. До тех пор я Кашим не покину. Найти меня можно в квартале чужеземцев.
– Благодарю ясноокую госпожу, – еле слышно откликнулся старик, кутаясь в пурпурные одежды. – То, что вы ищете, находится за дворцом, в саду. Надеюсь, госпожа простит меня за то, что я не смог ни поприветствовать, ни проводить её должным образом. Старость – большое горе.
– Старость – большая мудрость, – эхом откликнулась она, вспомнив подходящее случаю южное присловье.
Казначей довольно сощурил глаза и закивал, а затем отдал слугам приказ, чтобы гостью проводили.
Обратный путь занял куда меньше времени. Возможно, потому что красоты внутреннего убранства уже не привлекали внимания – или потому что ноги сами несли её к выходу, да так резво, что слуги едва поспевали за ней. К счастью, снаружи за эти несколько минут ничего не изменилось: купец всё так же изнывал от ужаса, терзая собственную бороду, а остальные терпеливо ждали. Оценив состояние Чирре, который до сих пор пребывал в тревожном забытьи, и несколько усталый взгляд Марта, Фог тут же приняла решение.
– Ты и твоя охрана последят за этими двумя, чтобы в моё отсутствие с ними ничего не случилось, – приказала она Халилю. – Если справишься, то потом отпущу тебя. А ты иди со мной, – повернулась она к Сидше.
Тот усмехнулся только:
– И куда делась та скромная дева-шимри, которая робко спрашивала о перелёте до Шуду…
– В пустыне потерялась, – в тон ответила Фог, с трудом сдерживая улыбку в предвкушении его реакции. – Ну же, пойдём!
– Ай, красавица, или не говорили тебе, что нельзя мужчину за рукав тянуть? А если поймут тебя неправильно?
Но она уже увлекла его за собой – в прекрасный сад, наполненный благоуханием цветов. Не изнеженных, как во владениях михрани, укрытых шелками днём и ночью, – нет, у здешних деревьев были узкие кожистые листья, суховатые на ощупь и выдерживающие даже яростный зной, а кустарник щерился острыми шипами. Белые, лиловые и багряные гроздья свисали почти до самой земли, источая приторный аромат; это был словно бы праздник необузданности, чрезмерности… но не зла: ни одного ядовитого цветка не нашлось во всём саду.
Вымощенные белым камнем дорожки уводили вглубь, вглубь, огибали дворец. Фонари на мирците вспыхивали при появлении человека мягким розоватым светом, окрашивая белые лепестки, и гасли, стоило отойти подальше. Фог, уже не стесняясь, тянула Сидше за собой, то и дело поглядывая на силуэт в небе, пока скрытый за ночной мглой.
– Долго ли ещё, красавица?
Ответить она не успела – вильнула дорожка в последний раз, и ярко вспыхнули большие лампы, освещая привязанный к швартовочной мачте дирижабль. Огромный – наверное, немногим меньше дворца, над которым он нависал. Сине-голубой баллон в тёплом розовом сиянии мирцитовых светильников стал пурпурно-лиловым, а белая гондола словно зарумянилась… И только мощные серебристые лопасти всё так же сверкали, привлекая взгляд.
– «Штерра», – прошептал Сидше, и глаза у него стали бездонными. – Ты нашла мою «Штерру»!
– И возвращаю её тебе, – с трудом сохраняя невозмутимость, ответила Фогарта. И протянула ему купчую: – Вот, держи. Это твоё. Что же за капитан без дирижабля… ой!
Договорить она не успела – Сидше подхватил её на руки, легко, как пушинку, и закружил, закружил, пока голову не повело. И у него, похоже, тоже, потому что в следующий момент они вместе покатились по вытоптанной земле, ещё хранившей солнечное тепло.
Было отчего-то и страшно, и сладко, и всё тело охватила дрожь.
Мелко и часто дыша, Фог смотрела, как Сидше нависает над ней, такой же раскрасневшийся и распалённый – и не могла пошевелиться.
Не хотела.
– Ты чего? – вырвалось у неё тихое.
– Давай только сегодня? – прошептал он, склоняясь ниже, стискивая её запястья. – Только сейчас? Я не обижу тебя… не причиню вреда, никогда… Если прикажешь стать тебе братом или тенью – я стану, но только этой ночью…
Фог легко могла его скинуть – снести волной морт, но даже моргнуть боялась.
«Я ведь люблю учителя, – стучало в висках. – Алаойша Та-ци. Моего учителя… Ведь так?»
Прижать к себе Сидше хотелось почти до боли.
– Я не знаю, – пролепетала она, не имея даже силы отвернуться. – Что со мной? Любовь – это вот так, да? – она неловко двинулась – и ощутила, как что-то твёрдое прижалось к её бедру. – Ой… О-ой…
Сидше тут же замер настороженно.
– Сколько тебе лет?
– Двадцать три, – выдохнула она, широко распахнув глаза.
– Ты была с мужчиной?
Молчание стало ответом более выразительным, чем любой другой. Сидше на мгновение зажмурился, прикусив губу, а затем тряхнул головой, шепнув:
– Совсем ещё ребёнок. Аше-аше, ну за что мне это… – и со смехом уткнулся ей в шею.
А Фог смотрела на звёзды, на «Штерру», залитую светом фонарей, и на глазах выступали сердитые слёзы, а в горле образовывался комок. Ей было жаль себя, и в то же время накатывало отвращение. Она никак не могла вспомнить, представляла ли когда-нибудь поцелуи с учителем, и по всему выходило, что нет. Только его взгляд, наполненный теплом и уважением, или руки, направляющие морт, или улыбку…
Но с Сидше получалось представить всё – даже то, что воображать бы не хотелось, особенно сейчас.
– Тише, тише, – погладил он её по волосам, затем по щекам, вытирая солёные подтёки. Я же говорил, что не сделаю тебе зла, ясноокая госпожа. Прости, что напугал.
Сказал – и отстранился, собираясь встать и уйти.
Точнее, попытался.
– Сидше…
– Я же говорил тебе, что не надо мужчину за рукав тянуть? Можно понять… неправильно .
Фог тоже привстала, свободной ладонью растирая лицо. В голове был кавардак; щёки горели. Сердце колотилось часто – ещё немного, и пробьёт рёбра, и это спутывало мысли сильнее…
Одно было ясно: Сидше она отпускать не хочет.
– Нет, – шепнула она еле слышно. – Ты правильно понял. Я просто не знаю ничего, у меня жизнь была другая… Мне бы себя узнать, собственный голос услышать. Я из Шимры сбежала, чтобы найти своего учителя после сброса, а потом оказалось вдруг, что мир больше, чем я думала. И столько всего надо сделать, чего, кроме меня, никто не сделает… Не уходи.
Сидше застыл, а потом снова прикоснулся к ней, очень бережно.
– Вот, значит, как. Тогда спешить некуда.
И наконец-то поцеловал её.
…это было лучше, чем представлялось – но совсем по-другому. Губы обветренные, но сладкие после засахаренных фруктов; руки сильные, но осторожные, несмелые даже. Он погладил её по волосам, по шее, ласкающим движением провёл по спине и отстранился. Фог не знала, куда смотреть, и уткнулась ему лбом в плечо, обнимая крепко-крепко. Так они просидели несколько минут, ничего не говоря, а затем, почти одновременно, поднялись и пошли к «Штерре».
Беспокойство куда-то подевалось; на сердце было легко.

Торопливый осмотр не выявил почти никаких проблем на дирижабле. Дуэса то ли поленилась подниматься на борт, то ли побрезговала, но в мирците не оказалось ни следа её пьянящей, карамельно-приторной силы. Всё ценное и съёмное с корабля вынесли, начиная с товара и заканчивая откидными койками. Сидше, конечно, морщился, разглядывая обчищенные каюты, но то и дело начинал улыбаться… и ненароком прикасаться к губам кончиками пальцев.
В такие минуты Фогарта смущённо отворачивалась и начинала с удвоенной внимательностью проверять обшивку или проводящие пути для морт.
В Кашиме был довольно крупный воздушный порт – ведь дирижабли уже очень долго оставались единственным относительно безопасным способом путешествовать по пустыне. Пролететь над садхамом, избежать смертоносных ловушек в песках или жестоких разбойников… Словом, если б не дороговизна воздушных кораблей и необходимость обслуживать их у кимортов или мастеров, то наземные караваны давно бы уже исчезли. Швартовочные мачты располагались и у многих дворцов, а их хозяева любезно разрешали капитанам там останавливаться, если в городском порту не оставалось свободных мест, ведь на юге торговые связи чтили больше, чем родственные.
Однако гостеприимством человека, любезно вернувшего «Штерру», Сидше решил не злоупотреблять – и как можно скорее переместить дирижабль к одной из городских мачт. Фог вызвалась помочь и заменить своими силами недостающую часть команды.
Когда они закончили, то уже занимался рассвет.
Чирре спал прямо на полу, плечом привалившись к Марту. Халиль-Утар арх Ташир нетерпеливо приплясывал на месте, надеясь наконец освободиться и сбежать подальше, пусть даже и в сердце пустыни…
– Можешь идти, – отпустила его Фогарта, щурясь на восходящее солнце. – И молись, чтоб больше наши пути не пересеклись. А если я узнаю, что ты снова промышляешь работорговлей…
Угрозу она не закончила, но купцу этого хватило: отбив несколько торопливых поклонов, он спешно ретировался.
А вскоре пришлось расстаться и с другим человеком – на словах вроде как временно, на три дня, но как в действительности всё обернётся, никто, конечно, заранее не знал, и от этого появлялась смутная печаль, как в самом начале осени.
– Я, пожалуй, переночевать здесь останусь, – сказал Сидше на прощание. – Дел невпроворот. Надо хотя бы койки установить заново и пристяжные ремни… Как я могу отблагодарить тебя за всё, что ты сделала?
«Живи и будь счастлив», – хотела ответить Фог.
– Однажды сочтёмся, – сказала она вслух. И добавила лукаво: – Хорошо иметь в должниках капитана-контрабандиста, верно?
Сидше отчего-то даже не улыбнулся – и провожал её взглядом, пока она не скрылась в переплетении улиц.
… А в чайной посреди квартала иноземцев уже поджидал Сэрим, сгорая от нетерпения и любопытства.
– О тебе весь город болтает нынче, – с ходу сообщил он, взмахом руки указав на место подле себя. – Кто-то говорит, что ты бедолагу купца заживо сожгла, кто-то – что ты его на клочки разодрала. И что же из этого правда?
– Я его попросила об одной услуге, – честно призналась Фог, опускаясь на подушки. Стоило ей расстаться с Сидше, как силы её покинули, а усталость после бессонной ночи навалилась всей неподъёмной тяжестью. – А потом отпустила.
Брови у Сэрима вверх поползли:
– Милосердие проявила, значит. Поди, он в себя прийти не может от неожиданной удачи?
– Кто знает. Теперь за ним до конца жизни злой призрак будет скитаться, в затылок дышать и сердце холодной рукой трогать.
– Кимортские штучки?
– Человеческий страх.
Уже ответив, она подумала, что подобное сказать мог бы, пожалуй, Алаойш; раньше ей невдомёк было, что стоит за такими словами, но не теперь. Постепенно, вместе с горестями и бедами, пришло осознание, что на самом деле означало быть кимортом. Не просто жить дольше простых людей, но и обладать могуществом, перед которым бессильны и богачи, и гордые цари, и храбрые воины; принимать решения, которые тянутся через века и откликаются через поколения.
«Вот поэтому учитель и брезговал Дуэсой, несмотря на всё её очарование, – подумалось вдруг. – Не потому что она ему по происхождению не ровня, а потому что она вмешивалась в течение человеческой жизни, покрывала работорговлю и контрабанду… А ради чего? Ради денег? Или власти? Женщина, которой повинуется морт?»
Сейчас это не укладывалось в голове.
– Что дальше собираешься делать? – спросил Сэрим невозмутимо, словно и не повисла неловкая пауза. – Отдыхать после великих свершений?
– Отдыхать, – согласилась Фог со вздохом. И спохватилась: – Ой, нет, сначала дочитаю учётные книги! Я уже выписала самое важное, но хорошо бы просмотреть оставшиеся страницы. И Халиль для меня достал сведения о нынешнем владельце тех проданных кимортов, Лиуры и Онора. Вот два свитка…
Она торопливо достала бумаги из-за отворота хисты, собиралась уже развернуть их, но не тут-то было.
– Тс-с, полегче! – остановил её музыкант, разом сделавшись серьёзнее. Оглянулся по сторонам, сгрёб остатки завтрака на одну тарелку и добавил: – Тут лишних ушей многовато, давай-ка ты, милая, остальное наверху расскажешь.
Информация, добытая купцом, вкупе с записями в учётных книгах Сэриму совсем не понравилась. В отличие от Фогарты, он хорошо знал личные печати торговцев и ориентировался в ценах на рабов, поэтому несуразности сразу бросались ему в глаза.
– Однажды можно одурманенного северянина продать, выставив его рабом и сыном раба, – качнул он головой с сомнением. – Но четыре раза? Да ещё когда тот дважды умудрился с прежним хозяином разделаться? Да если даже наблюдатели от конклава ослепнут и оглохнут, они уж скорее такого опасного раба убьют… Ну, или как буйного мастера – искалечат, скажем, ног лишат. А тут с полдюжины подозрительных сделок за полгода, а учётная палата не пошевелилась. Мой-то приятель – простой писец, он вносит сведения так, как их подают. Но есть же и проверяльщики, их дело – несуразности и обман выявлять.
– И что ты думаешь? – спросила Фог, украдкой зевая в кулак; краткие минуты бодрости после трапезы прошли, и снова навалилась сонливость.
– Да что тут думать – покровитель есть у этого твоего Халиля-работорговца, – буркнул Сэрим и раздражённо почесал затылок. – И не последний человек в городе… а то и вовсе кто-то из самого конклава. Значит, так. Книги я заберу, больше ничего путного мы из них не выудим, насчёт нового владельца твоих северян тоже разузнаю. Имя-то знакомое… Надо понять, помогал ли ему конклав, сколько у них охраны… А ты пока отдохни хорошенько. И постарайся никуда одна не ходить, ладно?
Она пообещала – пожалуй, даже слишком легко, потому что спать уже хотела неимоверно… А нарушила обещание тем же днём, после заката, когда двери скромной чайной в квартале чужеземцев распахнулись и на пороге появились свирепого вида воины, двое из которых были вооружены морт-мечами; вёл отряд узколицый надменный мужчина в одеждах, сплошь расшитых золотом.
– Моя госпожа оказывает тебе милость, чужеземка, и приглашает в свой дворец, – возвестил он пронзительно тонким голосом.
Фог собиралась было уже резонно возразить, что тогда эта госпожа могла бы прийти сама, а не посылать вооружённых людей, когда приметила яркие клейма на рукоятях мечей и вспомнила, где ей уже приходилось видеть такие.
«Михрани».
– Передай госпоже, что я милостиво соглашаюсь на её приглашение, – ответила она, собирая вокруг себя морт на случай, если воины схватятся за мечи. – Пусть пришлёт за мной паланкин, когда взойдёт луна.
Хозяин чайной предусмотрительно отступил к дверям кухни, намереваясь сбежать, если начнётся сражение, но гроза, по счастью, миновала его заведение. Предводитель отряда тем же писклявым тоном сообщил, что услышал-де слова чужеземки, а затем отступил. Фог медленно поставила пиалу и сцепила руки в замок, чтобы никто не заметил, как они дрожат.
Как нарочно, спросить совета было не у кого. Сидше наверняка занимался обустройством «Штерры», и отвлекать его – а тем более втягивать в противостояние с самой могущественной женщиной в Кашиме – душа не лежала. Сэрим до сих пор не вернулся; некоторое время теплилась надежда, что он появится до восхода луны, но и она не оправдалась. Зато немного поутихло мучительное беспокойство – главным образом потому, что Фогарта с пользой употребила выторгованную отсрочку и вспомнила все способы защититься с помощью морт от яда, стрелы или клинка.
«Взрослого киморта обычному человеку не убить, – часто повторял учитель Алаойш. И добавлял: – Если, конечно, не кичиться своей силой, а считать противника более изобретательным, может, чем он есть на самом деле».
– Что ж, – пробормотала она, стягивая к себе морт. – Дабур меня силой кичиться отучил.
А когда серп луны показался над горизонтом, вооружённый отряд снова появился на пороге чайной, только теперь снаружи ещё топтались рабы-носильщики с грандиозным золотым паланкином.
Путешествие по городу длилось долго, словно нахальную чужестранку нарочно возили по улицам кругами. Или, возможно, долгий путь должен был усыпить бдительность, рассеять внимание… Иногда снаружи доносились знакомые звуки: шум ночного базара, сладкие трели птицы ачир, журчание воды в источнике, а однажды послышалось издали нежное, тревожное пение флейты, от которого тело на мгновение охватила дрожь. Пожалуй, Фогарта начала уже наслаждаться такой своеобразной прогулкой вслепую, когда носильщики внезапно остановились, а паланкин опустился на полированные плиты крыльца. Там вооружённые стражи и остались, а гостью дальше провожали красавицы-рабыни, облачённые в полупрозрачные одеяния, и всё тот же писклявый, разряженный в золото слуга. Через полчаса блужданий по дворцу вся процессия наконец-то добралась до цели; полуголые силачи с драгоценными браслетами на запястьях и щиколотках распахнули массивные двери и замерли в почтительном полупоклоне.
– Проходи, – раздался из полумрака дребезжащий голос. – Ну же, не заставляй меня ждать.
Двери захлопнулись у Фог за спиной.
Спустя несколько секунд глаза привыкли к освещению, и стало ясно, что по размерам эти покои могут поспорить с малым залом для приёмов самого Великого ишмы. А отделкой даже и превосходят: столько драгоценных камней и металлов в одном месте видеть ей ещё не приходилось. Сладкий дым из курильниц стелился над мягкими подушками, как на севере стелется по долинам туман, а мирцитовые светильники разгорались чуть ярче, стоило приблизиться к ним, и затем меркли.
В дальней части покоев стоял стол для игры в на-джи, целиком выточенный из ароматной древесины, привезённой с севера; монетки из обсидиана и коралла на круглой доске были распложены так, словно партия уже подходила к концу.
За столом сидела женщина в чёрных и алых одеждах, гораздо более молодая, чем казалось по голосу. У неё было широкое лицо, нос с горбинкой и тонкие губы, а глаза выглядели просто огромными из-за того, что были сильно обведены тёмной краской. На каждом пальце у женщины было по кольцу, на запястьях – золотые браслеты, и золотые же цепочки перевивали её пышные косы, каштановые с проседью.
– Подойди, – повторила она. И указала на доску: – Ну-ка, сделай ход.
Приблизившись, Фог сразу поняла, что ей предлагают сыграть за заведомо уязвимую сторону – чёрных фишек-монеток осталось гораздо больше, чем красных. Состязаться в на-джи, впрочем, было ей не в новинку. Алаойш считал, что эта игра как нельзя лучше подходит для кимортов, ибо она требует безупречной памяти и способности просчитывать всё наперёд; талантливой ученице он сдавал, самое большое, одну партию из двадцати, а единственным, кто мог с ним тягаться, был Дёран.
Дёран, к слову, не проигрывал никогда.
Сейчас же при кажущемся разнообразии ходов каждый из них лишь ухудшал положение игрока и неминуемо вёл к краху.
«Значит, меня проверяют».
– С удовольствием, – ответила Фогарта вслух и села за стол, подогнув под себя ноги. – А какие правила на-джи у вас тут, в Кашиме?
Женщина с показным удивлением выгнула брови:
– Правила? Разве они не одинаковые повсюду – от северных хребтов и до южных пустынь?
Фог снисходительно улыбнулась, с трудом сдерживая нервную дрожь:
– Зависит от того, кто играет. Например, мы, киморты, ходим так, – и она указала на доску, меняя окрас «монеток» так, что ситуация в корне изменилась, и теперь уже кораллы теснили обсидиан. – Ваш ход.
Женщина усмехнулась и двинула чёрную фишку вперёд.
– А ты дерзкая.
– Ты тоже, – парировала Фогарта, хотя внутри у неё всё скручивалось от волнения. – Кто надоумил тебя послать за мной воинов с морт-мечами, михрани?
Красная «монетка» сдвинулась с места и, кувырнувшись в воздухе, разделилась на две.
– О, это лишь проявление уважения – обеспечить гостье достойную свиту.
Обсидиановая фишка пересекла доску и добралась до края – за один ход, против всяких правил.
– А дурман в курильницах, лишающий кимортов силы, тоже проявление уважения? – тихо спросила Фог и взглянула на михрани в упор, не отводя взгляда, пока та не отвернулась первой. – Кашим воистину испытывает моё милосердие. Не жди, что я упаду замертво; дым не касается меня. Ты лишь тратишь драгоценную отраву понапрасну.
Женщина хлопнула в ладоши; появились рабыни и унесли курильницы, все до одной.
– Теперь ты выслушаешь меня?
– А стоит?
Михрани не стала больше тянуть время и ответила прямо:
– Уходи из Кашима. Твоё появление здесь – горе для всех нас. Ты рушишь то, что веками строилось людьми более мудрыми, чем ты.
…Морт, густая и вязкая, как смола, уже не вмещалась в покои и просачивалась наружу, получая власть над всем, что содержало мирцит или драгоценные камни высокой чистоты. Лампы, охладительные панели, воздуховоды, потайные ловушки, усиленные стреломёты в руках у убийц на верхнем ярусе, записывающие голос шкатулки, морт-мечи на поясах у стражи, ожидающей сигнала к атаке…
Фог глубоко вдохнула, зажмурившись, и отпустила свою силу, вкладывая в неё единственное стремление – сломать . Раздался треск – со всех сторон одновременно; он был коротким, тихим, мелодичным, а оттого особенно жутким.
Когда она снова открыла глаза, поблизости не осталось ни целой мирцитовой капсулы, ни чистого камня, и даже стол для игры в на-джи рассекала глубокая трещина.
– Я уйду, когда получу то, за чем пришла, михрани. Ты славишься мудростью – вот и прояви мудрость, – сказала Фогарта негромко, потому что у неё не хватало сейчас сил, чтобы повысить голос. По виску противно сползала капля пота. – Я не ищу себе врагов, но и оскорбления спускать не собираюсь.
Женщина громко сглотнула – и отодвинулась, самую малость, но достаточно, чтобы острый взгляд киморта заметил разницу.
«Значит, мне удалось её напугать».
– Ты ещё молода и не имеешь представления, на что посягаешь.
Скрывая дурноту, Фог склонила голову к плечу и мягким, у Дуэсы позаимствованным жестом, потёрлась щекой о нежную ткань хисты.
«Надеюсь, мне хватит сил, чтобы вернуться».
– Ты тоже не знаешь всего, михрани, – наобум произнесла она. – В на-джи есть правило: можно разменять несколько своих «слабых» фишек на одну в «сильной» позиции. Знаешь, в чём главная опасность? Переоценить или недооценить… и никогда никакая фишка, к слову, не посчитает себя «слабой», но истинную её ценность определяет хозяин. Тот, кто делает ход. Ты мудрая женщина, михрани, – смягчила она интонации. – Вот и направь свою мудрость на то, чтобы узнать, отчего я вообще решила прийти в Кашим. Ведь кто-то шепнул словечко и подтолкнул меня по доске… Доброй ночи. Не стану злоупотреблять твоим гостеприимством, пожалуй, и выход найду сама.
Когда Фогарта поднялась на ослабевших ногах, то все «монетки» на поле стали уже красными. Михрани глядела на них со странной задумчивостью и что-то шептала себе под нос.
«Что ж, надеюсь, что поиски предателя займут её достаточно… А ещё лучше, чтоб все они между собой передрались».
Насчёт выхода она слукавила: сил её хватило только для того, чтоб добраться до ближайшего окна и выскочить наружу, смягчив себе приземление морт. Дорога до чайной прошла как в беспамятстве, и лишь чудом никто не поднял руку на ослабевшую чужеземку. Несколько раз Фог мерещилось, что её преследуют, однажды она даже будто бы разглядела отличительный знак – такой же, как на купчей на «Штерру», но обошлось.
А в самом конце из ниоткуда выскочил Сэрим, злой, как эль-шарих.
– Тебе чего-нибудь сделали? – спросил он, встряхнув её за плечи. – Тебя обидели? Отравили?
– Это я их обидела, – гордо сообщила Фог. И добавила: – Только очень устала… Поможешь мне подняться?
Уснула она, кажется, прямо на ходу и проспала весь следующий день и ещё ночь, а когда занялся новый рассвет, то прибыл уже другой посланник с приглашением.
– Два часа дожидается, – таинственным шёпотом сообщил Сэрим, когда Фогарта спустилась в зал. – Я ему сказал по-дружески, мол, госпожа киморт отдыхать изволит, так он ответил: «Да будет спокойным её сон» – и сел в углу. Вон, до сих пор сидит.
Посланник, худощавый мужчина лет тридцати в простых зелёных одеждах, и впрямь невозмутимо наслаждался цветочным чаем и засахаренными фруктами. Свиток в запечатанной тубе лежал рядом, у правой руки; оттиск в сургуче выглядел знакомым.
«Тот же самый, каким заверена купчая на “Штерру”».
– Ты такой знак раньше видел? – спросила Фог тихо и начертила символ прямо на столешнице. Линии вспыхнули и угасли. – Третий раз его встречаю.
Сэрим вскинул брови.
– Немудрено… Знаешь, кто такой рагди?
В памяти тут же всплыли объяснения Сидше.
– Хозяин воды в Кашиме – а значит, и всего города. Сын михрани. Только который, старший или младший?
Посланник, довольно жмурясь, всё так же прихлёбывал чай, словно и не замечал перешёптываний у себя за спиной.
– Младший. Старший больше воинов уважает, а этот – торговлю, – ответил Сэрим, перегнувшись через стол. – Человек незаурядный, бедняки Кашима его любят. Но нрав у него крутой; если характерами не сойдётесь, злее врага не найдёшь. Видно, и он следом за матерью тебя в гости зазвать хочет. Пойдёшь?
Фог кивнула, почти не размышляя.
– Пойду. Его люди за мной вчера от самого дворца михрани следовали. Если бы хотели вред причинить, то тогда бы и напали… Но сперва – давай, что ли, позавтракаем. Что нового произошло, пока я спала?
Вестей было немного. Прошёл близ города ураган-садхам – подобрался к самым южным воротам, но затем свернул в сторону, точно испуганный тхарг. Один почтенный торговец повесился в собственном доме; у другого загорелся склад со всем имуществом, а это, считай, тоже погибель; третий пил-пил северное вино из ойги, отмечая удачную сделку, да и упал замертво – друзья запричитали, что его отравили, вот только яда лекарь никакого не нашёл.
Объединяло их одно – недавно они прибыли из Шуду вместе, одним караваном, и бахвалились хорошей прибылью.
– А ещё все трое водили дружбу с тем собачьим сыном, у которого ты своего капитана забрала, – хитро улыбнулся Сэрим. – Он, говорят, двумя днями раньше спешно отбыл из города, потому и спасся.
Михрани после стычки сказалась больной и затворилась в своём дворце, а гонцы от неё полетели по всей пустыне. Из Ашраба, столицы, выдвинулся большой отряд под знамёнами конклава, но куда он направился – слухи молчали. Жрицы из храма Пяти Ветров сумели связаться наконец со своими сёстрами из Дабура, однако новости сохранили в секрете, только вывесили траурные стяги на стены, не объясняя ничего, и зажгли горькие, скорбные благовония.
«Верно, узнали об эпидемии», – подумала Фогарта.
Дослушав рассказ Сэрима, она демонстративно отставила опустевшую пиалу; тут же к столу подскочил посланник и почтительно склонился:
– Мой господин приветствует благородную учёную-киморта, ясноокую деву Сой-рон, и приглашает скоротать время за нескучной беседой. Воистину дворец моего господина полон чудес и достоин того, чтобы ублажать взгляд высокой гостьи. Однако, если она пожелает, мой господин сам прибудет в любое выбранное ею место, ибо любопытство его так же велико, как и уважение к ней.
Глаза у Сэрима округлились, и он уважительно качнул головой.
Фог с трудом сдержала смешок.
«Интересно даже, чем я заслужила такое почтение».
– Что ж, надеюсь, идти недалеко, – ответила она, поднимаясь из-за стола. – Веди.
– Самоходная повозка домчит нас быстрее ветра, – снова поклонился посланник. – Если, конечно, госпожа осенит её своим присутствием.
– Ой, а можно? – вырвалось у неё, и Сэрим раскашлялся, скрывая веселье. – То есть, конечно, я осеню! И с превеликим удовольствием. Я думала, здесь по городу передвигаются только на паланкинах.
– Мой господин труду носильщиков предпочитает силу морт, – ответил посланник, не моргнув глазом. – Прошу, следуйте за мной.
Снаружи и впрямь стояла самоходная повозка – не такая манёвренная и лёгкая, какие раскатывали по Шимре, но и не такая неуклюжая громадина, на которых передвигались караваны по пескам. Внутри оказалось отнюдь не жарко – по углам висели охлаждающие воздух «фонари» с сияющими капсулами внутри. Посланник, ловко подвернув полы своих длинных одежд, вскочил на место возницы и сноровисто ухватился за рычаг.
– Вы держитесь лучше, госпожа.
…он и впрямь быстрее ветра, а ещё лихачил на поворотах. Поначалу Фог пропустила его предупреждение мимо ушей, но затем, дважды пребольно ударившись плечом, на всякий случай приклеила себя морт к лавке. Зато поездка закончилась очень быстро – пронеслась за окном череда улиц, пустеющих в преддверии дневной жары, и вот уже показался впереди роскошный дворец, примыкающий к храму.
– Прошу, госпожа, – посланник протянул руку, помогая выбраться из повозки. – Надеюсь, путешествие вас не утомило?
Стало смешно.
– О, нет! – с лица никак не получалось согнать дурацкую улыбку, недостойную благородной учёной-киморта. – Напротив. Надо будет попробовать как-нибудь сундук тоже разогнать посильнее.
– Сундук?
– Ну, по пустыне я на сундуке передвигалась. Он большой, там, пожалуй, человека четыре поместятся. А если чуть подъёмную силу увеличить…
После визита в резиденцию михрани было ясно, куда надо смотреть и на что стоит обращать внимание. И теперь, вновь проходя через анфилады следом за посланником, Фог невольно отмечала, что слуги, которые попадаются по пути, облачены не в прозрачную кисею, а в обычные одежды, в каких и по городу не стыдно прогуляться. Курильницы встречались изредка, и испускали они лёгкий, свежий дымок – так пахнет смола на севере, если её разогреть между пальцев. Все комнаты хорошо охлаждались, а в некоторых – в тех, где били прямо из пола фонтаны, – становилось даже зябко.
– Сюда, госпожа.
Фогарта очутилась в просторных, очень светлых покоях, обставленных по сравнению с предыдущими помещениями весьма скромно. Пол был вымощен молочно-белыми плитами с едва заметным золотистым орнаментом; в стенных нишах располагались вазы, некоторые пустые, а другие – с букетами из бледно-розовых цветов. Искусно расписанный потолок на языке образов, понятном даже чужеземке, рассказывал о том, как в Кашиме появились его знаменитые три дюжины источников. Ближе к внешней стене, под витражными окнами в голубых и лиловых тонах, располагался стол, накрытый для чаепития – множество чаш разной высоты и глубины, наполненных фруктами и сластями, сыром и крохотными ароматными лепёшками, а также сосуды с напитками, горячими и охлаждёнными.
«Ловушка?» – пронеслось в голове.
Однако морт показала, что ничего подозрительного ни в угощении, ни в воздухе нет. Даже травы, которыми были набиты подушки для сидения, были самыми обыкновенными, такие использовались повсеместно. Фог успела только устроиться за столом и с любопытством потянуться к незнакомым бледно-голубым водянистым ягодам, когда двери распахнулись и в покои вошёл стройный мужчина, довольно красивый, с сильно подведёнными глазами и с волосами, убранными в замысловатую причёску.
Конечно, она тут же узнала его, несмотря на макияж и перемену одежды.
– Ты! – вырвалось у неё. – Ты ведь посланник?
– Даже моя мать не знает закона, по которому человеку запрещается доставлять своё собственное послание, – невозмутимо ответил мужчина и сел напротив неё, подогнув под себя ноги. А затем не удержался и улыбнулся мальчишески: – Ну, каков из меня возница?
– Ужасный, – честно призналась Фог. – Мне очень понравилось!
Он подмигнул – и рассмеялся, кажется, что просто от избытка счастья, и от этого ей тоже стало весело и легко. В затылке появился лёгкий звон; морт по-прежнему не находила никакой опасности, но эффект был словно от слабого, медленнодействующего дурмана…
«Да меня ведь очаровать пытаются! – дошло наконец с опозданием. – Как там Дёран говорил… Вскружить голову?»
Теперь, когда Фогарта догадалась, маленькие тайные уловки хозяина дворца стали вполне очевидны. Он подражал её мимике и жестам – аккуратно, так, чтоб это не выглядело передразниванием; тембр голоса, быстрый и ловкий переход на «ты», умение удивлять, заботливость, подчёркнутое гостеприимство… И взгляд, который словно говорил: «Тс-с, у нас с тобой общий секрет, только наш!»
«Так вот почему Сэрим считал его опасным», – подумала она, но не успела ничего сказать, ибо хозяин дворца снова перехватил инициативу – и ошарашил вопросом:
– Ты любишь свою мать?
– Я её не знаю, – от неожиданности не сумела солгать Фог. И начала оправдываться зачем-то: – По большей части все киморты таковы. Когда родители – обычные люди, то ребёнку нелегко. В четыре года происходят изменения, и человеческое дитя становится кимортом, начинает видеть и чувствовать морт. Это и страшно, и прекрасно одновременно… Беда в том, что не сразу учишься снова смотреть на мир прежними глазами, очень долго себя и других кимортов видишь такими… такими сосудами, наполненными светом, что ли. А простых людей… Не знаю, как объяснить. Бесцветными, пожалуй. Помню, когда учитель появился в дверях нашей усадьбы, я сразу пошла за ним, потому что он был такой же, как я. А родители стали чужие… – она осеклась.
Привычные истины, озвученные сейчас, со стороны показались жутковатыми. Вспомнились сразу слухи о том, как некоторые семьи вдали от столицы подолгу скрывали появление детей-кимортов, чтобы не лишиться их, и этим навлекали на себя большие беды. Морт, если не обуздать её, могла притянуть болезни, шторма, мертвоходцев породить, а то и иных тварей, похуже и пострашнее.
Раньше истории о таких людях удивляли её, но теперь, наверное, она понимала их лучше.
– Можешь не объяснять, – мягко произнёс хозяин дворца и, выхватив с блюда одну красную ягоду, раздавил её пальцами, с бездумной жестокостью размазывая по ладони сладкий сок. – А вот я свою мать ненавижу. Столько зла, сколько она, никто мне не сделал, даже братец, который через день трясёт саблей и грозится снести мне голову… Когда я был юн, то не понимал, куда пропадают люди, которые милы моему сердцу. Кормилица, нянька, учитель словесности – я до заката могу перечислять, а список имён не иссякнет. А потом, когда мне исполнилось тринадцать, я привязался к одному человеку, всем сердцем прикипел. Он был умён, этот мальчик, кланялся и просил, чтобы я держал это в тайне… Но мать всё равно узнала и продала его на рудники, где добывается мирцит, – нежного гаремного раба, чья кожа не знала солнца. Он там не протянул и трёх дней.
«Вот, значит, в чём дело».
– У тебя во дворце нет рабов, – произнесла Фог задумчиво.
Хозяин дворца не солгал ни единым словом; может, недоговорил что-то, но правды не исказил – или, по крайней мере, был уверен в том, что всё это правда. Не подталкивал её ни к чему; не давил. Щурил только тёмные глаза, чуть вытянутые к вискам, – и ждал.
– Верно, – улыбнулся он тонко. – А ты наблюдательная.
– Как твоё имя?
– Ачир.
По спине у неё пробежали мурашки.
«Как сладкоголосая птица… О чём думала мать, называя его так? Участь птицы – жить в клетке».
– И чего же ты хочешь, Ачир, от киморта из Шимры? – спросила она, отбросив беспокойство.
Сын михрани был умён; это значило, что он хотя бы не станет поступать опрометчиво и просить об услуге, которую не сможет получить.
– Двенадцать морт-мечей, – ответил он без колебаний, и его прелестное лицо стало на мгновение жёстким, почти пугающим. – Ровно на два больше, чем у моего брата и у матери, вместе взятых. Тогда я стану настоящим рагди и смогу изменить Кашим, как того желаю.
Фог склонила голову набок, задумываясь, учитывали ли его подсчёты те четыре клинка, которые она на днях сломала во дворце у михрани… Что же касалось просьбы, то всё было сложнее, чем на первый взгляд.
Первым порывом стало ответить согласием. Ачир вызвал безусловную симпатию – и своим умом, и темпераментом, и тем, что покончил с рабством хотя бы в собственном дворце, явно намереваясь распространить это на весь Кашим. С другой стороны, пока город, пусть и охваченный пороками, как болезнью, находился в равновесии. Братья, соревнуясь за титул рагди, сдерживали друг друга, а михрани умело манипулировала ими и не стеснялась обращаться за помощью к другим своим сыновьям. В итоге купцы в Кашиме процветали…
… но в основном за счёт работорговли и контрабанды.
«Чем будет жить город, когда то, что составляет основу его благополучия, рухнет? – вкрадчиво шептал мерзкий голосок, ратующий за то, чтобы бросить всё как есть и бежать. – Чего будет стоить его жителям настоящая война между братьями?»
Ответов не было.
Ачир, точно зная о терзавших её сомнениях, обронил как бы между прочим:
– Говорят, люди видели у тебя ученическую печать…
Фогарту бросило в пот.
«Это что, угроза?»
– Ужасный исход для всего Кашима, – ответила она, с трудом скрывая волнение. – Ведь если бы подобные вести дошли до Шимры, то за сбежавшей ученицей явились бы сразу трое кимортов… Пятеро, если её учитель, к примеру, был особенно уважаемым в цехе, – уточнила она, припомнив, перед кем ручался за неё Алаойш. – И ученице, конечно, неприятно было бы прервать путешествие, но для неё бы это обернулось всего лишь десятью годами работы во благо цеха. Но если бы попутно выяснилось, что ученицу похитили и она с трудом спаслась… Не думаю, что киморты из Шимры отличают одного работорговца от другого, а его, в свою очередь, от благочестивого обитателя Кашима. Впрочем, – повысила она голос, едва не сорвавшись на хрип, – это всё лишь теоретические рассуждения. Не припомню, чтобы я кому-то показывала здесь свою печать.
Ачир моргнул, то ли изображая замешательство, то ли действительно растерявшись, а затем потянулся за пиалой для чая:
– О, без сомнения. Я-то хотел узнать другое: в целом ученикам кимортов можно выполнять заказы?
– Можно, если они несложные, – быстро ответила Фог.
– А чем определяется сложность?
– Ну… гордостью ученика? – предположила она, пожав плечами. – Что посчитаешь простым, за то и берёшься.
«По крайней мере, так учитель говорил».
– А ты гордая? – с прищуром поинтересовался Ачир.
– Нет, – сказала Фогарта резко. А затем вспомнила, что творила в последнее время, и понуро призналась: – То есть да. Очень гордая.
Он кивнул, нисколько не смущённый таким ответом:
– Значит, ничто не мешает тебе взяться за морт-мечи.
Фог хотела было возразить, что она ещё не согласилась, но затем поняла, что хочет ему помочь. Просто так – вопреки разумным доводам в пользу побега из города, с учётом даже того, что михрани почти наверняка станет её злейшим врагом, а сам Кашим, возможно, погрузится в кровавую междоусобицу…
Поддержать Ачира было правильно – так подсказывало её сердце.
– Мне нужно точное задание – что должны, по-твоему, делать морт-мечи, как выглядеть, сколько весить. Далее, определимся с материалами…
Оказалось, что многое из затребованного у Ачира уже наготове – вероятно, он пытался уже подступиться к кому-то другому с такой просьбой, но безуспешно. Возможно, тогда сделку сорвала михрани, или тому проезжему киморту вовсе было не до того… Оплата полагалась щедрая: и в золоте, и в драгоценных камнях, и в мирците – и, что ещё важнее, с поиском проданных северян Ачир тоже пообещал помочь.
– Без покровительства моей матери такое дело провернуть было бы невозможно, – предупредил он сразу. – А сама она, при всей её жадности, побоялась бы связываться с кимортами, не будь у неё покровителя в Ашрабе. Возможно, тебе предстоит схлестнуться с конклавом, а это вовсе не то же самое, что запугать одного купца.
– Справлюсь, – отмахнулась Фог, понимая, что выбора у неё нет.
Она надеялась на то, что конклав не целиком замешан в работорговле, ведь для кого-то же отправлял Иаллам свои донесения, уверенный, что на Дабур и его правителя обрушится справедливое возмездие…
«В конце концов, – подумалось ей, – нам не надо воевать со всем конклавом – надо найти союзников и отделить их от врагов».
Уже перед самым прощанием, когда договор был подписан и установлен срок в дюжину дней, Ачир неожиданно попросил:
– А теперь, красавица, обрушь здесь потолок и ступай прочь так, словно ты очень разгневана. Можешь даже побранить меня на людях.
– Зачем? – опешила Фог.
– Ну как же – зачем? – плутовато усмехнулся он. – Пускай моя мать до поры считает, что мы с тобою рассорились. Так и ей спокойнее, и нам. А я буду каждый день присылать тебе в извинение ларцы с дарами, которые ты станешь гневно отправлять обратно…
– …вкладывая готовый меч в опустевший ларец? – догадалась Фог и невольно рассмеялась: – Хитро. А «дары» – это материалы для клинков?
– Истинно так! Думаю, дюжины дней как раз хватит, чтоб меня, грубияна, простить, как думаешь? Или, наоборот, не простить, а в ярости покинуть город, выкрикивая проклятия… Кстати, проклятия кимортов сбываются?
Уничтожать фрески на потолке и бить витражи Фогарте было жалко, так что она проделала в стене аккуратную дыру, сопроводив это оглушительным шумом, вспышками огня и дымовой завесой, а затем вернулась в гостевой дом – и принялась за работу.
Один морт-клинок ей делать уже случалось, но вот дюжину зараз – никогда.
Сердце трепетало в предвкушении.

Сэрима же новости не обрадовали.
– Влезть в семейные распри за власть – ничего хорошего, – посетовал он, выслушав рассказ. И взлохматил сердито волосы: – А, чего я хотел – чтоб тебя в покое оставили, что ли? Не бывать этому. Младший сын михрани ещё не так плох.
– Почему «не так плох»? Потому что он рабство искоренить хочет? – спросила Фог рассеянно; всё внимание её сосредоточилось на том, чтобы просчитать, сколько нужно мирцита, чтобы создать воспламеняющий меч и при этом половину гостевого дома не разнести. По всему выходило, что прежде, чем за сложное дело браться, хорошо бы и потренироваться. – Сэрим, хочешь вечное огниво? Просто так, в подарок.
– Потому что готов с женщиной честно дела вести, а не ищет глазами её мужа, брата или отца, – по инерции откликнулся тот, а затем обернулся с любопытством: – А? Ты сказала – огниво?
– Ну да. Только оно будет в виде маленькой серебряной спицы с рубиновым зерном…
На том обсуждение сделки с Ачиром закончилось; Сэрим больше не ворчал. Подарки, к слову, получил не только он. Для хозяина чайной Фог сделала нож, который никогда не тупился, его жене вручила лампу, где в маленькой стеклянной колбе жили искры небесных огней: проку от них было немного, но зато красоты по вечерам – с избытком. А из деревянной шкатулки, за бесценок купленной на базаре, вышел хороший охлаждающий ларь. Его Фогарта попросила доставить на «Штерру», втайне надеясь на ответное послание, но мальчишка, который выполнял поручение, сказал, что капитана на месте не оказалось, а дар со всем почтением принял высокий северянин.
«Март, – подумала она. – И куда же Сидше отправился без телохранителя?»
Пойти он мог куда угодно, но представлялся ей отчего-то лишь увеселительный дом, окутанный, как туманом, сладкими благовониями и тихим женским смехом, и от этого в груди становилось холодно, а мысли путались.
Изготовление же мечей продвигалось без особых проблем. Ачир был человеком практичным, он не просил ничего необыкновенного, только самое простое: чтоб клинок или порождал огонь, или сковывал тело невидимыми путами, или вытягивал тепло, обращая воду в лёд, или отбрасывал противника, поднимая его в воздух, или разрубал даже камень и не тупился… Фогарта честно предупредила, что её мастерства не хватит на то, чтоб сотворить такие мечи, которые можно подзаряжать у мастера даже после смерти киморта-создателя. На это сын михрани спокойно спросил:
– Сколько тебе лет, ясноокая?
– Двадцать три, – с вызовом ответила она.
– Мне тридцать пять, а значит, жить осталось полвека, – сказал Ачир без тени печали. – Пустыня быстро старит. Я уйду гораздо раньше тебя, а что с мечами станут делать мои наследники – им и решать.
После этого Фогарту по неизвестной причине охватило беспокойство; она достала старые записи о том, как продлевал Алаойш жизнь своей собаке, Оре, и погрузилась в размышления, как можно с человеком сделать то же самое… Некоторые киморты умудрялись сохранять своим возлюбленным жизнь по веку и даже дольше, но большинство не заводили семей с обычными людьми – или они делали это ближе к сбросу, который уравнивал их с простыми смертными.
«А я ещё слишком молода, – промелькнуло в голове. – Скольких мне предстоит потерять?»
Сэрим, заметив неладное, силком отобрал у Фог записи и сложил в сундук, ворча, что, мол, сначала надо одну работу сделать, а затем уже о другой думать. Среди прочих тетрадей он приметил дневники Миштар – и переменился в лице:
– А это у тебя откуда?
– Подарили, – смутилась она. – Я вычитала в книгах про эхо, захотела узнать побольше, и вот…
– Кто подарил, Дёран? – резко спросил Сэрим.
Фогарта опешила:
– Нет, учитель. Алаойш Та-ци, я говорила о нём…
– А, – откликнулся он коротко. Быстро пролистал дневники, так, словно умел читать на древнем наречии, а затем добавил: – Там двух последних листов не хватает.
Пояснять, что это значило, Сэрим отказался и больше о дневниках не заговаривал.
Так или иначе, но вскоре оговорённая дюжина дней подошла к концу. Мечи были готовы. Финальную плату Ачир доставил сам, вновь нарядившись собственным посланцем.
– Уезжай из Кашима нынче же ночью, – посоветовал он, вальяжно развалившись на жёстких подушках. – Моя мать что-то подозревать начала, не ровён час – попытается или тебя отравить, или обвинить в чём-нибудь, а то и вовсе пожар в квартале иноземцев устроить. Я её нынче вечером займу, отплачу любезностью за любезность, как в тот раз, когда она мне с тобой не позволила встретиться и купчую на дирижабль передать… Но если слишком протянешь с отъездом, то быть беде.
– Благодарю за совет, – серьёзно ответила Фогарта, склонив голову в знак уважения. – И за помощь с поиском проданных северян тоже спасибо, – указала она на свитки, переданные вместе с платой за мечи.
– Пустое, – белозубо улыбнулся Ачир. – Где у работорговцев беда, там мне счастье. Удачи тебе, ясноокая. Друг у тебя красивый, – добавил он вдруг, искоса глянув на Сэрима.
Тот отчего-то закашлялся и поспешно уткнулся в пиалу с чаем, делая вид, что занят исключительно ею.
Дольше задерживаться в оазисе смысла и впрямь не было. Сведения из учётных книг, слухи с рынка, свитки Ачира – всё недвусмысленно указывало на то, что кимортов-рабов следует искать в Ашрабе, Городе Ста Чудес, а покровителей работорговцев – в конклаве… Так что стоило только сумеркам опуститься на Кашим, Фог собрала разбросанные по комнате вещи – немного-то их и оказалось – и погнала сундук вниз. Сэрим пошёл с ней вместе, даже не объясняя ничего, словно это само собой разумелось.
Путь их лежал к городскому воздушному порту, где величественно воспаряли над оазисом дирижабли, готовые отправиться в далёкий путь, а капитаны прохаживались у швартовочных мачт, вербуя работников, завлекая к себе богатых нанимателей и просто красуясь на фоне своих кораблей.
Нужный дирижабль Фог узнала издалека – пронзительно-синий, ослепительно-белый, как бездонное весеннее небо с проседью облаков.
– Госпоже нравится «Штерра»? – раздался знакомый голос у неё над плечом.
«Госпоже нравится её капитан».
– Очень, – ответила Фогарта, заливаясь румянцем, как цветы эрисеи в ночь перед тем, как осыпаться на землю пунцовым ковром. – Мне нужно в Ашраб.
– Мы прибудем туда быстрее, чем путешествие успеет наскучить, – совершенно невозможным, точно ласкающим голосом пообещал Сидше, слишком близко склоняясь к её уху. – Вот только команды у меня не хватает…
– Один киморт стоит мастера, механика и дюжины рабочих, вместе взятых, – буркнул Сэрим, прерывая их. Они разом отпрянули друг от друга, точно застигнутые врасплох строгим учителем. – Да и я не безрукий, на что-нибудь сгожусь. Давайте-ка, что ли, подниматься на борт. Что-то не хочется мне столкнуться с происками михрани, если этот проходимец, Ачир, не сумеет должным образом отвлечь её.
… Когда «Штерра» взмыла над городом, Фог тайком ухватилась за краешек одежд Сидше; сердце тут же зачастило, но вовсе не оттого, что стремительно нарастала высота, а жестокий оазис Кашим постепенно превращался в россыпь огней посреди бескрайних тёмных песков.
Летели через пустыню алые вихри садхамов, извивающиеся, подобно змеям; стремительно неслась кавалькада всадников-арафи под знамёнами конклава в Дабур; михрани рвала на себе волосы, потому что упустила возможность отомстить обидчице, и бранила своего коварного сына на чём свет стоит.
До Ашраба, Города Ста Чудес, оставалось ровно семь дней пути.

9. Ярость

Алаойш Та-ци, Западный Лоргинариум и Ульменгарм 

После первого успеха с верёвкой из морт обучение Рейны пошло на лад.
Шалаши она теперь каждый раз возводила сама, не позволяя помогать ей даже советами, и обещание взяла с остальных, что, мол, вмешиваться не станут. Тайра, впрочем, быстро научилась обходить это условие, обращаясь не к девочке, а к Алару:
– Вот дивлюсь я, эстра… Выходит, что вашей силе даже кусатики не помеха?
– Кто-кто? – переспрашивал он с любопытством, невольно повышая голос.
– Кусатики, – охотно повторяла та. – Жучки такие маленькие, кусачие – у них, видать, в том бревне гнездо. Видишь, выползают стайкой? Чёрненькие такие.
В такие моменты Рейна обычно забывала, что она киморт, визжала так, что глохли пролетающие птицы, и отшвыривала злополучное бревно сразу на пятьсот шагов. А Тайра, насмеявшись вволю, принималась рассказывать, какие травяные отвары и курения могут отпугивать насекомых, какие – змей.
– А людей что-нибудь отпугивает? – задумчиво спрашивала Рейна потом.
– Серьёзная рожа. Вон, смотри, как твой учитель призадумался, как брови нахмурил – разве ж к нему сейчас кто-то в своём уме сунется?
Девочка охотно соглашалась, Алар притворялся рассерженным – словом, всем было весело.
Пищи для размышлений, впрочем, хватало.
Вспоминать что-либо о загадочном «эхе Миштар» он больше не пытался, опасаясь, что вовсе лишится рассудка из-за отката, но название это затвердил накрепко и пообещал себе добраться как-нибудь до толковой библиотеки. Спутник ведь гневно откликался лишь на обращение к запретным фрагментам прошлого, а на намерение освоить заново утерянные знания не реагировал.
«Словно он не божество, явившееся в помощь, – пронеслась однажды мысль. – А злой сторож».
Алар ещё несколько раз пробовал помещать спутника в разные носители и отправлять прочь, выявив по ходу дела несколько занятных закономерностей. Во-первых, сама по себе сияющая звезда над плечом далеко отлетать отказывалась, упрямилась и очень быстро возвращалась на место. Во-вторых, не с каждым предметом спутник вообще взаимодействовал. Подходили вещи, созданные с применением морт, – как, например, тончайший ишмиратский шёлк, из которого был сделан платок Скерты, – или те, что имели в составе мирцит. Драгоценные камни, особенно чистые, и золото с серебром также пришлись ему по вкусу.
Всем параметрам наилучшим образом удовлетворял морт-меч, трофей из деревни хадаров.
Короткий, всего в локоть длиной, и очень лёгкий – он, вероятно, предназначался для мальчика из богатой и знатной семьи. Об этом свидетельствовала и тонкая работа, и солидная примесь мирцита в клинке, и целых пять чистейших самоцветов-кабошонов, украшавших эфес. Три располагались в гарде: два ярко-фиолетовых по краям, насыщенно-синий в центре; ещё парой камней, алым и золотистым, было инкрустировано навершие. В основании клинка виднелся герб – горы, над ними солнце, всё окружено цепью. Подобный знак Алару уже приходилось видеть в Бере на одном из камней в кладке фонтана-источника, но более схематичный, упрощённый. Энергия морт в мече давно иссякла, но в целом он оказался исправным: наполни его силой, подлатай кое-что в каналах, освежи мирцит в капсулах – и владей.
Страннику он подходил как перчатка, сшитая точно по меркам руки.
Звезда, которая обычно парила над плечом, невидимая для других людей, внутри меча начинала сиять мягким светом. Со стороны это выглядело так: сам клинок блестел вдвое ярче, а самоцветы сверкали, как в солнечный день. И если знания по-прежнему оставались запечатанными внутри странника, то сила – та самая морт – спокойно текла сквозь Алара, и он мог управляться почти с любым её количеством, не особенно утомляясь.
Как многоопытный трёхсотлетний киморт.
Вот только одно мешало: спустя некоторое время, в каждом случае разное, спутник выскальзывал из меча, возвращаясь на обычное своё место. И если Алар в этот момент пытался манипулировать морт, то неизменно происходила катастрофа – огонь то гаснул, то разгорался высотой до верхушек деревьев, временный мост распадался на отдельные стволы, а попытка починить одежду и вовсе привела к тому, что единственные штаны, и без того ветхие, разлетелись на лоскуты – к потехе Тайры.
Смеяться она, впрочем, перестала, когда ей пришлось делиться собственными запасными штанами.
– Одни убытки от этой вашей силы, – ворчала она, чуть расставляя пояс. – Эй, странник, они тебе чуть коротковаты будут. Ничего?
Меч лежал на земле – немым укором.
– Главное, что они есть, – вздохнул Алар, зябко кутаясь в одеяло. – Этак меня в город не пустят…
Так или иначе, а дорога до Свенна показалась ему короткой. И немудрено – не только из-за размышлений и экспериментов, но и благодаря Рейне: теперь, когда она научилась худо-бедно управляться со своими силами, передвигаться по лесным тропкам стало куда легче и приятней. Через три дня впереди завиднелась долина, посреди которой располагался город – с высокими стенами, с разноцветными стягами, в лёгкой дымке от топящихся печей. Вела к нему широкая дорога, людей на которой было даже больше, чем на базаре в Бере.
– Может, я в глуши и одичала, но что-то у меня предчувствие недоброе, – почесала Тайра затылок, издали глядя на вереницу караванов. – Ну, так или иначе, а идти надо. Если ничего полезного не узнаем, так хоть под крышей переночуем, в купальни наведаемся – не всё же в речке бултыхаться.
– Денег подзаработаем, по базару пройдёмся, – поддакнул Алар мрачно, украдкой затягивая пояс на штанах потуже: расставленные на скорую руку, они оказались чуть шире нужного и норовили соскочить, если небрежно завязать узел. – Хоть на людей похожи станем.
– А сейчас на кого похожи? – заинтересовалась Рейна.
– На чудищ лесных! – страшным голосом ответила Тайра, ещё сильнее взъерошив себе волосы и нахмурив брови. – У-у! А вот кого я сейчас защекочу?
– Ой, меня не надо, не надо! Ай!
На дорогу они вышли под смех и прибаутки, но вскоре весёлое настроение как ветром сдуло. Почти сразу им встретилась вереница измождённых, истощённых странников – большей частью стариков и совсем ещё маленьких детей. Их волосы были спутанными, лица – грязными; в стоптанных башмаках шла только одна женщина, одетая чуть лучше остальных, но у неё через лицо тянулся уродливый рубец, как от удара хлыстом, а левый глаз не открывался. И у всех, у каждого, от одежды несло дымом – сильнее, чем немытым телом и лесной сыростью.
– Погорельцы? – негромко спросил Алар на источнике у сердобольного торговца-южанина, который велел служанке отнести обессиленным скитальцам хлеба и сыра.
– То мне неведомо, я тут человек чужой, многого не разумею, позор на мои седины! – уклончиво ответил купец, поглаживая белоснежную бороду. Затем оглянулся по сторонам и, перейдя на торговое наречие, добавил тише: – Но говорят, что они злоумышляли против самого лорги, да будет жизнь его длинна, как южная ночь в середине лета! И в неизбывной милости своей он всего лишь повелел убить каждого мужчину и женщину в поселении, кто держал оружие, а дома поджечь. Но как я, ничтожный, могу судить о мудрости лорги?
Та же служанка снова наполнила корзину припасами и понесла бродягам.
– Не боишься, что и тебя лорга осенит милосердием за помощь бунтовщикам? – спросил Алар прямо.
Купец сложил руки на груди, изображая крайнее смирение:
– Если благороднейшие из людей, что состоят в здешней дружине, спросят меня об этом, то со всем почтением я отвечу, что дал обет в храме Пяти Ветров не проходить мимо голодных, и да развеет меня садхам, если я лгу!
– А бывает садхам на севере?
– Раз не бывает, значит, и я не могу солгать, – усмехнулся купец. – А ты откуда идёшь, странник? Видел ли что интересного по пути?
– Ну, повидать мне довелось немало…
Обменявшись парой баек с южанином, Алар вернулся к своему маленькому каравану. Рейна, ошеломлённая видом погорельцев, спряталась между двух гурнов; Тайра же выглядела не удивлённой, но изрядно призадумавшейся.
– Что-то нищих стало много, – нехотя ответила она на вопрос, что её беспокоит. – Вон, юг с востоком воюют, а всё ж погорельцев там меньше. А чем ближе к Ульменгарму – тем сильнее гарью тянет. Будто там война ненастоящая, а настоящая – здесь…
Заметив, как косится на них дружинник, она благоразумно умолкла.
А между тем бродяги, калеки и попрошайки на тракте к Свенну действительно встречались куда чаще, чем близ Беры. И никого их появление не удивляло, более того, люди зачастую оставались совершенно равнодушными, словно это зрелище давно примелькалось… Позже Алар приметил и другую странность.
За всё время скитания по землям Лоргинариума он не увидел ни одного эстру.
В Беру, по рассказам Гаспера, за зиму заглянули двое странников – и прошли насквозь, не задерживаясь. В небольших деревнях же их не встречали уже несколько лет. И если в то, что кимортов на севере попросту стало меньше рождаться, ещё можно было поверить, то в исчезновение сразу множества эстр – с трудом.
«Когда это началось? – размышлял он, придерживая гурна за повод. – И почему в Ишмирате ничего не заметили?»
Вывод напрашивался сам собой: заметили, но решили, что чем слабее сосед, тем лучше.
А когда до Свенна оставалось около часа пути, произошла весьма неприятная встреча.
В том месте, где дорога делала резкий поворот перед мостом через реку, вдали показалась группа всадников, направляющихся к городу. Передвигались они быстро, на крупных ездовых гурнах чёрной масти с укороченными ушами и заплетёнными хвостами; судя по богато украшенной сбруе и ладным доспехам с четырёхконечной звездой, издали сверкающей на груди, отряд был из Ульменгарма.
– Дружина лорги, – опознала их Тайра. И нахмурилась: – Давайте-ка с дороги отойдём, такие затопчут – и не заметят.
На всякий случай она себе платок на голову накинула и Рейне велела, но от беды это не уберегло.
Сперва дружинники – их было пятнадцать человек, как на подбор крепкие, широкоплечие, – проскакали мимо, но через сотню шагов сбавили скорость. А затем и вовсе возвратились обратно; на ходу седоусый боец с золочёными нарукавниками выговаривал что-то командиру – молодому, с густыми светлыми волосами, заплетёнными в короткую косицу. Тот задумчиво кивал, отстукивая пальцами нервный ритм по собственному бедру.
Ни у того, ни у другого взгляды ничего хорошего не сулили.
– Эй, бродяга, – позвал усач, подъехав чуть ближе остальных. Дружина выстроилась полукругом; никто не обнажал оружия, но только пока. – Откуда держишь путь?
– С востока, – ответил Алар, качнув посохом из стороны в сторону, чтоб каждый уж точно разглядел красную ленту – знак эстры.
– И куда идёшь?
– Сейчас в Свенн.
– А потом? – повысил дружинник голос.
– А потом – посмотрим. Всё по воле морт.
Усач тронул поводья, понукая гурна объехать вокруг маленького каравана. Остальная дружина не двигалась с места. По спине у Алара пробежал холодок от множества внимательных взглядов, направленных на него.
«И чего им надо?»
– Дерзишь, значит, – произнёс наконец усач. – А за спиной у тебя что? Морт-меч?
От досады захотелось хлопнуть себя по лбу.
«Надо было хоть тряпкой эфес обмотать».
– Да, морт-меч, – спокойно подтвердил Алар, не давая даже тени сомнения отразиться на лице.
– И откуда он у тебя? – продолжил дружинник допрос. – Украл?
– Получил в оплату за работу.
– В оплату, значит… – Серые глаза сузились. – Отдай.
Горло резко пересохло.
«Вот, значит, как».
Словно наяву, он увидел, что случится дальше. Неважно, бросить меч на землю и сцедить-сплюнуть «Забирай» или со всем почтением вручить его, склонившись в поклоне, – итог будет один. Командир сделает незаметный знак рукой – и дюжина с лишним морт-клинков вспыхнет, пробуждаясь; три удара можно отразить легко, пять – нужно постараться, а всё, что больше, – верная смерть.
«Интересно, а с морт-мечом я смогу справиться со всеми? Спутник… Алаойш Та-ци, пожалуй, мог бы».
На том берегу реки, вдалеке, появилось облако пыли – со стороны города тоже приближалась кавалькада. Над лесом реяли птицы. Солнце то выныривало из-за рваных облаков, заливая светом далёкие склоны, то снова пряталось. Трепыхались на мосту стяги; ветер проносился по верхушкам деревьев и утихал.
– Отдай, – повторил усач.
И Алар очень ясно понял, что меч отдавать нельзя, как нельзя показывать малейшую слабость.
– Нет, – ответил он громко и очень ясно. – Я этот клинок пока продавать не хочу.
Стало тихо – кажется, даже стихли птичьи крики и жучиное стрекотание в траве по обочинам, только издали, от Свенна, доносился перестук копыт и звяканье сбруи.
Алар не пытался угрожать – просто стоял, скрестив руки на груди, словно он и впрямь был не бродягой без роду и племени, а надменным ишмиратским вельможей. Звезда странника над плечом сияла ровным холодным светом; морт стекалась к ней, скручиваясь в спираль.
Усач дёрнул уголком рта.
– Не по чину простому страннику владеть морт-мечом, – неожиданно подал голос командир.
Вспыхнула искра надежды.
«Заговорил – значит, посчитал равным. Уже хорошо».
Прогрохотали копыта по мосту; в приближающемся отряде всадников было вдвое меньше, всего семь, зато зелёные плащи у них стелились по ветру шёлком, а у того, кто ехал первым, на челе сиял тонкий золотой венец.
– Кому не по чину, а кому не по руке, – возразил Алар мягко, улыбнувшись краешками губ. – Он для отрока предназначен, не для взрослого мужа. Но работа любопытная. Вот разберусь на досуге, как он устроен, тогда и подумаю, продавать или нет…
– Да что ты заладил – продавать, продавать! – вспылил усач, не выдержав. – Живо отдавай, пока цел! Ты кому дерзишь? Немытый оборванец, а гонору, как…
Договорить он не сумел – оглушительно запели рожки, и на дорогу вылетел отряд из семи всадников. Хлопнул зелёный плащ на ветру, взрыхлили копыта красную землю – и предводитель отряда оказался аккурат между усачом и Аларом.
– Я слышал, ты тут жаловался на немытых оборванцев, – зазвенел голос, чистый и ясный, точно звук от третьей струны на семиструнке. – А воняет здесь только от тебя. Назовись. Хочу знать, кто посмел мне заступить дорогу.
Если усач и хотел что-то сказать про гонор, то попросту не сумел, ибо у человека, который к нему обращался, гордость оказалась выше небес, жарче пламени. И волосы, волной лежавшие на плечах, тоже были как огонь – рыжие, а глаза – серые с синевой, как речной лёд по весне. Черты лица, такие резкие, что, кажется, порезаться можно, смягчала россыпь веснушек на переносице и на щеках. Изящная рука, сжимавшая поводья, могла принадлежать девице, хрупкие запястья просили браслетов, а не начищенных наручей… и всё же с женщиной его было не перепутать.
А уж злости у него хватило бы на сотню хадаров.
– Итак? Не слышу ответа.
От его голоса даже у Алара по спине мурашки пробежали.
– Райдо, – еле слышно произнёс усач, обливаясь потом. – Из дружины… из двенадцатой дружины Ульменгарма.
Рыжий сощурился.
– И почему же ты, вонючий тхарг, посмел заступить дорогу наместнику?
Дружинники из первого отряда не смели глаз поднять – все как один, и даже командир, хоть и скрежетал зубами, а молчал, позволяя усачу отдуваться за всех.
– Тут эстра… с морт-мечом… – выдавил из себя Райдо. Его уже начало колотить мелкой дрожью. – Дерзит… меча не отдаёт…
Рыжий повернулся к эстре – и фыркнул:
– Этот, что ли?
…а потом взял да и лихо спрыгнул на землю.
Ростом он оказался ниже Алара на целых полторы головы, но умудрялся всё равно смотреть сверху вниз.
– Ты эстра? – спросил он, задирая острый подбородок. – Покажи меч. Интересно.
Прямо над бледным лбом топорщился рыжий вихор и завивался в кольцо.
На сердце почему-то потеплело.
«Вот же смешной мальчишка».
– Держи, – ответил Алар, осторожно передавая ему меч. – Там на рукояти, э-э, сажа…
– Да мне-то что?
Рыжий наместник пару раз махнул мечом на пробу, рассёк травинку – и вернул его.
– Ну как? – полюбопытствовал Алар.
– Хороший баланс, – с деланым равнодушием ответил тот, обтирая испачканную руку краем драгоценного плаща. – И тонкая работа. Меньше чем за пятнадцать золотых не вздумай отдавать.
– Да я вроде и не собирался…
– И правильно. Ты ещё здесь? – добавил он холодно, оборачиваясь к усачу. – Пошёл прочь. Ничтожество.
Командир первого отряда, от досады стирая зубы в пыль, всё-таки дал знак отходить. Через несколько минут от группы всадников осталось только облако пыли далеко на дороге. Рыжий наместник всё это время молчал и хмурился, обращая на Алара не больше внимания, чем на камень на обочине, а затем так же молча вскочил на своего гурна, поддал ему пятками – и, в окружении молчаливой охраны, унёсся вихрем прочь, только зелёный плащ на ветру и хлопнул.
– С дороги сойти надо, спрятаться, – подала голос Тайра из-под покрывала. Испуганной она не выглядела, а в правой руке крепко сжимала нож. – С того жирного усача станется и вернуться за нами. Ты спрятать нас сможешь?
– Смогу, – откликнулся Алар, по-прежнему глядя вслед всадникам в зелёном. – Что это за сердитый мальчишка был? Называл себя наместником, но на вид – ребёнок ребёнком.
Глаза у Тайры, и без того большие, и вовсе округлились.
– Ты гербов его не узнал? Это Мирра, наместник юга. Мстительный и свирепый, говорят… Ты чего смеёшься? Мало тебе было? Вот ведь Аю пошутил, дал попутчика, беда на беде и бедой подгоняет…
Пока они прятались в чаще и скрывали следы, Тайра немного рассказала о Мирре. Среди других наместников он и впрямь прославился нравом гордым, диким и мстительным. Терпеть не мог, когда хвалили его красоту, и карал за это нещадно; в боевых искусствах не преуспел, но с морт-мечом управлялся на диво хорошо; хоть других задирать и любил, но всё же простых людей не обижал – считал, нет интереса в том, чтобы растоптать слабого. А больше прочих, как поговаривали, ненавидел своего брата Кальва, который во всём оказался противоположностью ему: с мягким характером, открытый, честный. И по виду тоже – рослый, широкоплечий.
– Выходит, он не нас из беды выручал, а дружинников дразнил? – развеселился Алар ещё больше.
– Ну, уж не по доброте душевной заступился, – откликнулась Тайра, вглядываясь в ей одной видимые тропы. – Пойдём-ка сюда. Там чуть дальше есть овраг, за ним – холм, там и остановимся… Биргир, наместник запада, то Кальва поддержит, то Мирру – люди сказывают, помирить их хочет. А мне думается, что не мирит он их, а ссорит. В Бере знаешь, что говорили? Как Мирра на запад ни поедет, так возвращается злее прежнего.
– А кто говорил?
– Да служанки у этого, у Гаспера…
Вечер и ночь они провели в укрытии. Но дружинники точно позабыли о них, и не думая возвращаться ради мести безвестному эстре. Возможно, побоялись вновь столкнуться с Миррой или поспешили по своим делам, но настало утро – а ничего страшного так и не произошло. Рейна, уже оправившаяся от испуга, сосредоточенно возилась с верёвкой из морт, укрепляя её; над жарким, бездымным пламенем закипал котелок с водой; Тайра, замесив с утра пресное тесто по рецепту кьярчи, выпекала на камнях тонкие лепёшки.
– Что делать будем? – спросила она, не отвлекаясь от хлопот. – В Свенн заглянем или мимо пройдём?
Алар задумался.
– Заглянуть-то стоило бы, порасспрашивать людей о том, не трясло ли горы на западе, не случалось ли чего-то необычайного… Да и о морт-мечах и камнях с юга разузнать бы не помешало. Может, схожу один, так спокойнее.
Тайра отряхнула руки от налипшего теста и уставилась на него исподлобья. В её глазах, зелёных, как листва, отражался огонь, а за спиной туман медленно отползал в овраг, под сень деревьев.
Пахло лесом, костром, подгоревшими корками и самую малость цветами.
– Ты-то один сходишь? – вздохнула она, подперев щёку кулаком. – А я тебя умнее считала. Из всех нас тот тхарг усатый только твою рожу и запомнил. Если кого дружинники в Свенне искать и будут, то эстру с волосами, как снег. А не замарашку-кьярчи. Смекаешь?
– Смекаю, – улыбнулся Алар. – Ступай. Смотри не попадись только.
Ушла она с утра – а вернулась под вечер, когда Рейна уже забеспокоилась и стала рваться в город искать, спасать, отбивать, словом, совершать всевозможные глупости. С севера налетело облако, зачернило половину неба, побрызгало дождём; пробежался ветер по макушкам деревьев, стряхивая капли с листьев. Закат полыхал и разве что не дымил, зато от города отчётливо тянуло гарью: как только немного похолодало, сразу люди принялись топить печи… От Тайры, точно призрак явившейся из зарослей, тоже слегка несло палёным, но объяснялся этот запах просто.
– Ну-ка, налетайте, – весело сказала она, извлекая из холщовой сумки объёмистый свёрток. В нём оказались копчёные кости вперемешку с сушёными фруктами. – Их здесь «головёшками» называют, весь запад ими славится, но тут они особенно хороши. Мясо почти всё срезают, оставляют чуть-чуть, затем обваливают в специях, перекладывают с кислыми плодами и долго держат в дыму. Похлёбка из них выходит на загляденье, а мы с Тарри их и так любим, вприкуску с лепёшками… Ну, это единственное, чего в Свенне хорошего есть, новости-то все сплошь невесёлые.
Давешний отряд дружинников в Свенне никто не видел. То ли они обошли город и направились дальше, в Ульменгарм, то ли поселились где-то на окраине, но ни у ворот, ни на центральной площади их никто не встречал. Зато слухи о дружинниках, обыскивающих близлежащие деревни, ходили ещё с весны.
– Аю ведает, чего им надо, окаянным, – махнула Тайра обглоданной косточкой. И понизила голос: – Но вот чего не надо – я узнала. Зимой прямо у колодца дружинник зарубил женщину с посохом, украшенным алой лентой. Люди сказывают, молча со спины рубанул, а наместник Биргир потом послал на площадь глашатая зачитать объяснение, что, мол, то была не эстра, а хадарка переодетая.
На этом дурные и странные новости не закончились.
Купцы и мастера с замарашкой-кьярчи обсуждать мечи и колдовские камни, разумеется, не стали, но один болтливый подмастерье рассказал, что его дальний родич, прислуживающий во дворце в Ульменгарме, видел-де, как лорге с юга прислали два ларца самоцветов, а заплатили за них золотом, зерном и прекрасной девой.
– Девой? – неподдельно удивился Алар. – На севере же рабства нет?
– Может, и нет, но на дирижабль она идти не хотела, как подмастерье сказал, – пожала плечами Тайра. – А лет ей было пятнадцать, не больше.
«Всего на три года старше Рейны… Девчонка совсем, стало быть».
Но и это было ещё не всё.
Около года назад у мальчонки из семьи мастеров с окраины Свенна проснулись силы киморта. Родители хотели дождаться лета, чтобы по чистым дорогам отправиться с ним в путь на север, в Белый Город, к Телору в обучение, но на исходе весны на пороге их дома появилась дивная красавица в ишмиратских одеждах – волосы как смоль, глаза как солнце – и забрала мальчишку с собой. Пообещала вернуться осенью, но пропала, как в воду канула, а ребёнок – вместе с ней.
Рейна тронула Алара за плечо и тихо спросила:
– Думаешь, та красавица его в ученики взяла?
Он качнул головой задумчиво; история ему не понравилась, и спутнику тоже – шёпот над плечом стал тревожным, торопливым.
– В Ишмирате крайне редко берут учеников из других земель. Там и своих хватает – в самой Шимре кимортов две сотни. К тому же ишмиратцы дорожат чистотой крови. Взять ученика-чужеземца не каждый решится – ну, разве что сироту приведут к воротам цеха и там оставят. Тогда, конечно, ребёнка не бросят. Но ехать за учеником на север?
– Вот и отец с матерью, видно, заволновались, – добавила Тайра. – Говорят, они ходили к самому наместнику Биргиру, челом били. И вроде бы он умягчился сердцем и повелел снарядить их в путешествие к далёкому Ишмирату…
– Говорят? – эхом повторил Алар.
– Ну, у них самих теперь не спросишь – так или иначе, а дом нынче заколоченный стоит. Хочешь, взглянем на него по дороге, он за городской стеной, у базара, где бедняцкие лачуги, – предложила она.
На том и порешили.
В путь двинулись после заката, когда стемнело. Главные ворота затворились, но люди продолжали идти по тракту – просто теперь они сворачивали к востоку, огибая высокие крепостные стены, и шли туда, где раскинулся во всей своей неприглядности ночной базар. Когда-то давно здесь, между рекой и городом, останавливались на ночь те, кто не успел пройти внутрь до того, как стража опускала решётки. Благодаря высоким стенам с одной стороны и древнему лесу с другой ветра здесь стихали, а спустившись по пологому берегу, можно было зачерпнуть воды. Хадары сюда не заглядывали, остерегаясь дружины, а дикое зверьё купцы отпугивали жаркими кострами. Со временем хищники вовсе перестали приближаться к городу, а традиция зажигать огни, веселиться всю ночь и торговать прямо с телег – до уплаты пошлины, и потому со скидкой – осталась и укрепилась. Потом какой-то хитрец догадался построить гостевой дом, за ним ещё один… Ночная торговля процветала. Рядом с базаром появилась кузня, с пяток трактиров, две мастерские и даже поселился лекарь. А кругом, как грибы после дождя, выросли хибары, лачуги и плохонькие хижины, ибо земля здесь была ничейная – бери да строй, вон, лес под боком. Жили там бедняки. Городскую дружину они не жаловали, а потому под худыми их крышами частенько находили приют те, кто с законом был не в ладах.
Словом, одному подозрительному бродяге затеряться на ночном базаре среди множества таких же ничего не стоило.
– Далеко не уходите, – попросил Алар напоследок перед тем, как отправиться к заброшенному дому. – Погуляйте по базару, присмотрите чего-нибудь нам в дорогу – мыла хорошего, скажем, или гребень новый.
– Или штаны запасные, а лучше несколько, – ответила Тайра в тон, выразительно поглядывая на его голые щиколотки. И прыснула: – Ой, насмешил! Чего мне бояться, карманников? Поглядим ещё, кто кого обчистит.
Рейна хихикнула, прижимаясь к её боку, и Алар улыбнулся:
– Действительно, что это я кьярчи хитрости учу… И всё же будьте поосторожнее.
– Это ты будь, – проворчала Тайра и осторожно подоткнула ему край платка, обмотанного вокруг головы на южный манер. – Волосы твои приметные мы спрятали, посох убрали, а всё же с северянами тебя не спутать. Как бы беды не вышло.
– Отобьюсь, – усмехнулся он, на миг ощутив странное желание накрыть её ладонь своей, прижать к лицу, наслаждаясь теплом и лёгким ароматом горьковатых сухих трав, исходящим от кожи. – Меч-то при мне.
– Напугал, вай-вай! Ступай уже.
Алар махнул рукой – и углубился в трущобы.
Фонарей на мирците, как в Свенне, здесь отродясь не водилось, дороги состояли, кажется, из одних ям, а дома все выглядели покинутыми – где ставни вкривь висели, где порог провалился… Однако и в таком месте жили люди. В окнах виднелся свет – от лучины, от свечи, от очага; тянуло то похлёбкой, то горячими лепёшками; детский плач, тихий смех, ругань и оживлённые разговоры – всё было такое же, как в пределах городских стен.
Нужный дом оказалось несложно отыскать – самый высокий из всех, самый прочный, самый ладный… и совершенно заброшенный: ни отсвета в окошке, ни дыма над трубой. Соседи, видно, уважали мастера, потому что кто-то до сих пор не ленился подметать дорожки и крыльцо, а за маленьким садом явно ухаживали. Дверь была заперта; похоже, что хозяева уходили без спешки и собирались вернуться. Алар легко отомкнул её с помощью морт и осторожно притворил – и, лишь очутившись внутри, зажёг небольшой огонёк на ладони.
Внутри было тихо, печально и пыльно.
Он обошёл по очереди все комнаты, от кухни и кладовой до мастерской, занимавшей большую часть второго этажа, и отобрал вещи, принадлежавшие разным людям. Вышитый поясок – женский, вероятно, хозяйкин; увеличительное стекло с отполированной прикосновениями ручкой – самого мастера; наконец, деревянная заводная птичка, старая, с отколотым хохолком, но, видно, любимая – маленького сына.
«Что же, – промелькнуло в голове, когда все три предмета легли на гладкий кухонный стол. – Дальше оттягивать некуда. Надо начинать».
Алар достал из сумки капсулу с мирцитом на шнурке, отодвинул всё, кроме пояска, и призвал морт, изменяя и наделяя стремлением.
– Покажи мне, – шепнул он, и капсула, отзываясь на приказ, покачнулась. – Покажи…
Импровизированный маятник дёрнулся сначала в одну сторону, затем в другую – и вдруг задрожал так, что капсулу почти что разорвало.
Трактовалось это просто – или смерть, или сброс.
А раз пропавшая женщина кимортом не была, странное поведение маятника могло означать только одно: среди живых её нет. Уже не ожидая ничего хорошего, Алар взял увеличительное стекло и попытался отыскать его хозяина, но капсула снова заметалась сперва, а затем затряслась, готовая лопнуть в любое мгновение.
– Значит, родители мертвы, – пробормотал он, придвигая к себе птичку. – Посмотрим, что с сыном.
На сей раз маятник указал строго на юг.
Результат не поменялся ни со второй, ни с третьей попытки.
– Куда ты забрала его? – тихо спросил Алар, тяжело опираясь на стол. Перед глазами маячил образ загадочной незнакомки в ишмиратских одеяниях, такой яркий, словно им и впрямь приходилось уже сталкиваться наяву. – Почему юг? Это ведь не Шимра, не цех кимортов… Даже не пограничье. Неужто пустыня?
В груди появилось неприятное тянущее ощущение. Не медля более, он убрал капсулу обратно в сумку, погасил парящий в воздухе огонёк и вышел из дома, не позаботившись даже прикрыть за собою дверь.
«Всё равно сюда больше никто не вернётся».
Снаружи, где не было пыли и давящей тишины, дышалось чуть легче. Но беспокойство отчего-то никуда не делось; напротив, оно только нарастало. Приближаясь к ночному базару с его шумом, суетой и разнузданным весельем, Алар чувствовал, что сердце то колотится быстрей, то норовит выпрыгнуть из груди. К ароматам еды, готовящейся на жаровнях, к благовониям и душистым южным маслам примешивался призрачный запах крови – резкий, кисловато-ржавый.
«Уж не случилось ли чего, пока меня не было?»
Заслышав вдали причитания и высокие, тревожные голоса, он без раздумий свернул туда, продираясь через толпу, а временами перескакивая через прилавки. И – удивительное дело – никто не пытался его остановить. Телеги, хлипкие лотки, фырканье гурнов, звяканье монет, многоязыкий говор, шипение углей, заливистый присвист, заунывное пение северной дудки, хохот и тяжёлые шаги – всё сливалось в неразличимый, смазанный фон, который сменялся быстрее и быстрее.
«Я бегу, что ли?»
…Когда Алар выскочил в круг света у телеги северянина, торгующего пушниной, и увидел, что Тайра лежит на земле бледная, как призрак, а вокруг неё хлопочут женщины, причитая, то даже не удивился.
Все чувства разом пропали, только в груди стало жарко, точно там запылала жаровня.
– Что случилось? – спросил он негромко, но так, что остальные замолчали. – Кто это сделал с ней?
– Да дружинники, будь они неладны, – ответил старик в обносках, тяжело опирающийся на борт телеги. – Налетели, как хищные звери. Девчонке тряпицей рот заткнули – и поперёк седла её кинули. Я вступился было, так и меня едва гурном не затоптали… А эта вон красавица на них с одним ножом кинулась… Ох, беда…
Морт вскипела, стекаясь со всех сторон; факелы полыхнули едва ли не до неба, стирая ночные тени. На мгновение Алар ощутил себя статуэткой из стекла – тронь, и разлетится на осколки.
«Сперва самое важное, – подумал он, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. – Сперва неотложное».
Тайра дышала. Волосы на затылке у неё слиплись от крови, сердце колотилось с перебоями, но ничего непоправимого не случилось. Тогда, с червём Шалпана, она одной ногой заступила за край, откуда не возвращаются, а сейчас лишь издали заглянула. Стоило восстановить повреждённые сосуды, очистить тело и подождать немного, как чёрные ресницы затрепетали, а с губ сорвался тяжёлый стон.
– Вот и поосторожничали, – прошептала Тайра и попыталась сесть, прикрыв глаза ладонью. Горячие капли вытекали из-под пальцев и скатывались к подбородку. – Как же я так… прости.
– Твоей вины здесь нет, – ответил Алар и мягко надавил, заставляя её отвести руку от лица. – Взгляни на меня. Видишь хорошо? Голова не кружится? Идти сможешь?
Тайра стиснула зубы.
Взгляд у неё был злой – куда там наместнику Мирре.
– Смогу.
– Хорошо.
…на сей раз ему даже вещей не понадобилось, чтобы определить направление: он хорошо знал Рейну, ощущал её присутствие, кажется, даже на расстоянии. Маятник качнулся раз, другой – и чётко указал направление.
«Значит, за рекой… и пока передвигаются, не стоят на месте».
Не колеблясь больше, он обнажил меч – и погрузил в него спутника. Морт взвихрилась вокруг; пламя факелов затрепетало, как на ветру. Люди вокруг, точно почувствовав что-то, разом отступили, подались назад. Покрутив запястьем на пробу, чтоб привыкнуть к весу, Алар приблизился к ошеломлённому старику и положил ему руку на плечо:
– Спасибо, что вступился за девочку.
Когда он отошёл, обноски старика превратились в одежду, которая сделала бы честь самому лорге.
– А это тебе, – и несколько медных монеток, выпорхнув из кошеля, приземлились на ладонь к купцу-северянину.
– Мне-то за что? – удивлённо спросил тот. – Я же молчал…
– А за это. – Алар коротко размахнулся – и тремя ударами вырубил из борта телеги длинную доску. Наступил на неё, затем подманил Тайру пальцем и добавил: – Давай, тоже залезай.
Она послушалась без колебаний – встала на доску рядом с ним… и даже удержалась от испуганного вскрика, когда та поднялась в воздух и, набирая скорость, стремительно понеслась к реке.
– Как же хорошо, – пробормотала Тайра, пока далеко внизу проносились прилавки, телеги, затылки и огни, – что мы гурнов на базар не взяли. Куда б их сейчас девать?
Сказала – и расхохоталась, а потом уткнулась лбом Алару между лопаток, крепко держась за его плечо.
Лицо у неё было мокрое.
Вскоре торговые ряды остались позади. Мелькнул под ногами серебристый отсверк – спокойная речная гладь, всколыхнулись травы на высоком берегу… Здесь, вдали от города, запах дыма почти исчез, сгладился, осталась лишь слабая горечь на вдохе, зато появился терпкий, смолистый аромат кустарника и островатая сладость листьев на сломе. Небо очистилось – тучи сбились к горизонту, открывая россыпь льдистых звёзд, едва мерцающих, и мерещилось иногда, что вот-вот они сорвутся со свода, осыплются стеклянным дождём.
Дорога внизу была пустой – вся, сколько её видно.
«И куда подевались дружинники?»
Доска летела уже не так прытко, чуть быстрее, чем идёт пеший человек. Поисковый маятник теперь не смещался, а указывал всё время на одну точку – видимо, похитители добрались до места, где собирались остановиться на ночь.
– Как они тебя нашли? – спросил Алар отрывисто и подманил туман так, чтоб он прикрыл их снизу. – Случайно натолкнулись?
– Выследили, – сквозь зубы процедила Тайра. – Видать, ещё с той поры, как я в одиночку по городу ходила… А я и не замечала до последнего. Уже на базаре разглядела, попыталась среди телег укрыться, но куда там.
– Что ж, не зря дружина хлеб у лорги ест, раз они сумели обмануть и тебя, и меня, – холодно произнёс он, а жар в груди сделался уже нестерпимым, казалось, ещё немного – и кости вспыхнут, как лучина, а яростное пламя зальёт и лес, и город, и всю долину до самых гор. – Оставайся подле меня. И, чтобы ни случилось, не бойся.
Тайра пообещала, но вздрогнула в тот момент, а в глазах у неё промелькнула странная тень.
Стоило обогнуть холм, и стало ясно, куда делись дружинники. Они остановились под нависающей скалой, почти вплотную к лесу. Со стороны Свенна место ночёвки не просматривалось; с тракта они сошли на каменистом берегу, где следы гурнов терялись – особенно по темноте, а если бы прошёл дождь, то от них и вовсе бы ничего не осталось. Словом, обычному человеку, пусть даже имевшему достаточно смелости, чтоб пуститься в погоню за вооружённым отрядом, отыскать похищенную девочку было бы нелегко.
«А ведь они нисколько не боялись меня, – промелькнуло в голове. – Значит, привыкли к безнаказанности. Если эстру застать врасплох, не позволить обратиться к спутнику, то и трёх-четырёх мечников хватит, чтобы расправиться с ним… Да что там, если в толпе всадить нож под лопатку – никакая морт не поможет».
– Впрочем, – произнёс Алар вслух, чувствуя, как лицо от гнева превращается в застывшую маску, – нападать исподтишка могут не только они.
И – направил морт в лагерь.
Она хлынула, как приливная волна, как вода, проникая всюду и заполняя каждую щель. Но дружинники – просто люди, несмотря на свою безмерную спесь и смертоносные клинки, – её не ощущали. Они продолжали жечь костры, варить ужин, спорить, чистить гурнов, отчитываться командиру, скучать, зевать, дремать и бахвалиться друг перед другом; никто не ждал, что их станут преследовать эстра и бродяжка-кьярчи.
– Нашёл, – прошептал он.
– Рейну? – встрепенулась Тайра, до боли впиваясь пальцами в его плечи. – Она в порядке?
Потоки морт не касались девочки-киморта – огибали её, избегали; однако по колебаниям воздуха вокруг, по теплу, по едва заметным движениям можно было угадать, что с ней происходит. Слабое дыхание; неровное биение сердца; испарина и озноб…
Отчего-то даже без всякого спутника Алар знал: её отравили, одурманили.
«Вот только на севере прежде такой дурман не водился – это снадобье из Кашима».
– Будет в порядке, – ответил он наконец. – А они ведь знали, что киморта похищают, подготовились… Не в первый раз это делают. И ведь посмели же…
Челюсть свело; взгляд застлала ржавая пелена; выдох застрял в горле, и стоило немалых усилий снова начать дышать. Прежняя беспомощность отступила, растворилась в ярости. Странная лёгкость наполнила тело, и меч в руке казался не тяжелей пушинки. Морт слушалась даже не движения, а мысли, словно бы угадывала желания наперёд – и стекалась, стекалась отовсюду.
А макушки деревьев между тем мотало из стороны в сторону, точно бурей, хотя не было ни ветерка.
«Сперва – самое важное, – напомнил себе Алар. – Мечи».
Их было пятнадцать, ровно по числу дружинников, а у командира висел вдобавок на поясе небольшой кинжал, «колдовской», как сказала бы Тайра: он мог разрезать даже камень и никогда не тупился. Незаметно морт окутала каждый из клинков – а затем резко дёрнула вниз. Кое-кто пытался удержать меч в руках, но куда им было тягаться с силой эстры: оружие ушло под землю, точно камни – в воду.
«А теперь – люди».
…дружинники не успели сделать ровным счётом ничего, когда твёрдая почва под их ногами обратилась в болото. Ухнули под землю, проваливаясь кто по пояс, кто по грудь. Тихую прежде ночь огласили крики, сперва изумлённые, затем испуганные – и ругань: бранился тот самый усач, тщетно пытаясь выбраться.
«Наконец, предметы».
Морт сгустилась ещё сильнее – и вновь прокатилась по лагерю волной. Всё, в чём была хоть капля мирцита, хотя бы тень колдовства, оказалось смятым, растерзанным, раскрошенным. Котелки, которые закипали сами по себе; одеяла, под которыми невозможно замёрзнуть; приспособления, отгоняющие змей, жуков, диких зверей; даже «вечные» лампы в седельных сумках у командира – ничего не уцелело.
На всякий случай Алар издали раздавил и погасил странную курильницу в южном стиле, хотя и не сумел разгадать её предназначения, и наслал ветер, чтоб разогнать дым.
И только затем кивнул сам себе:
– Вот теперь можно идти.
Когда он вошёл в лагерь – в тех же потрёпанных одеждах, с волосами, убранными под нелепый цветастый платок, без посоха и с обнажённым мечом в руке, – дружинники увидели не давешнего эстру, которого легко могли уничтожить, а кого-то другого. И этот кто-то изрядно их напугал.
Но не всех.
– Т-ты! – выкрикнул усач, багровея от гнева. – Немедля прекратить! Ты хоть знаешь, кто перед тобой?
– Мертвец, – спокойно ответил Алар и, приблизившись, наступил ему на плечо, вдавливая в землю чуть глубже. – Который почему-то решил заговорить.
И после его слов стало вдруг очень-очень тихо, только ветки трещали в костре и гнулись верхушки деревьев на призрачном ветру.
Усатый захрипел.
– Хр-р… деревенщина! Простофиля! Наглец! – Он ушёл под землю уже по плечи, но продолжал брызгать слюной. – Как смеешь ты…
– Нет, – возразил Алар. Меч оттягивал руку; небо над головой побагровело из-за искажений морт. – Как смеешь ты  – сквернословить и кривляться перед тем, кто много старше тебя, кичиться невеликой своей силой, одолженной у моего племени. Ты, видно, совсем забылся. Привык бить в спину, а потому побеждать… А теперь и вовсе замахнулся на то, на что смотреть-то не имел права. Как ты посмел прикоснуться грязными своими руками к моей ученице? К киморту? Ты, ничтожество, которое через двадцать жалких лет сгниёт на погосте, а она… ей ещё жить и жить – столько, сколько твой жалкий умишко и вообразить не в силах.
Глаза у усача округлились; с запозданием стал он осознавать, что всё взаправду, и рыхлая почва, которая тычется уже в подбородок, лезет в рот – тоже, и что остальные дружинники молчат, даже командир.
– Это п-просто девчонка, – пролепетал он, на глазах теряя спесь. – Замарашка… Таких двенадцать на дюжину! Лорга приказал…
– Замолчи, – резко бросил командир, который находился достаточно далеко, почти у самой скалы, около костра, но тем не менее всё слышал. – Не позорь себя.
– И что же он приказал? – спросил Алар мягко, не отводя взгляда от усача. У того затряслись губы. – Мало кто может смолчать, если кожу у него с руки сдёрнуть, как перчатку. Говори сейчас.
– П-привезти в столицу, – выдавил наконец тот. – По дороге окуривать дурманом, опаивать, п-приучать к повиновению… Пощади! – вырвалось у него. – Я не трогал её почти, клянусь, я…
Тайра резко выдохнула, прижав ладони ко рту.
«Что же он успел натворить?»
Накатила лёгкая тошнота, словно пришлось откусить от плода, а тот оказался гнилым.
– Значит, почти.
– Я осторожно! – выкрикнул усач, бешено вращая глазами. – Я по-отечески, проверить, не порченая ли… тьфу… хр-р… ха!
Он погрузился под землю, как уходит на дно камень, брошенный в омут, – без звука, без плеска. Бессознательно Алар вытер свободную руку о край одежд и огляделся по сторонам:
– Кто-то ещё хочет со мной поговорить?
С кем он ни сталкивался взглядом – тот отводил глаза. Наконец подал голос командир – бледный, с пропотевшими, прилипшими к лицу и шее золотыми локонами, однако сохраняющий присутствие духа.
– Я поговорю, – произнёс он тихо. – С остальных и спрашивать нечего, они делают, что велят… Только сказать особенно и нечего. Лорга приказал забирать особенных детей и привозить их в столицу, на воспитание. Кому их передают, то мне неведомо. Если встретится по пути киморт, или эстра, или иной колдун и воспротивится воле лорги, то его надлежит казнить как изменщика и бунтовщика, не дожидаясь суда, ибо племя твоё, странник, всегда злоумышляет. А приказу тому двадцать лет. Что, – чуть повысил он голос, – и меня под землю отправишь?
Алар медленно подошёл к нему, погружённому в рыхлую почву до пояса, и подцепил острием меча под подбородок:
– А если и так. Кого мне наказать, тебя, старшего над ними, или вон их? – кивнул он на притихшую дружину. – Которые приказов слушаются и над ними не размышляют?
Командир криво усмехнулся:
– Чего ж тут судить – конечно, меня.
Вот только ресницы у него подрагивали.
«Двадцать пять лет, – подумал Алар, прикидывая. – Нет, меньше… Двадцать три? Двадцать два? Мальчишка…»
Во рту стало кисло.
Почти не глядя, он махнул мечом, вкладывая в морт стремление, которое обдумал ещё по пути сюда. Дружинники безвольно обмякли один за другим. Последним сознание оставило командира: взгляд его остекленел, и веки наполовину опустились.
– Помер? – спросил Тайра, обхватив себя руками, словно мучилась от сильного холода или боли. – И эти тоже?
– Надо больно – руки марать, – поморщился Алар. – Нет, я им память за три дня стёр. К утру очнутся, если хищники не доберутся до них, но тут уж как повезёт… Нянькой я им не нанимался.
Тут он немного покривил душой: зверьё так близко к городу не совалось, да и костры пока горели ярко, к тому же верховые гурны паслись поблизости – а они обычно своих хозяев в обиду не давали.
Так или иначе, а больше делать в лагере было нечего.
Алар убрал меч за спину, поднял Рейну на руки – её бил озноб, и дышала она рвано, но в остальном выглядела невредимой – и медленно пошёл прочь. Волнами накатывала дурнота – не то из-за потраченных сил, не то из-за ярости, которая хоть и угасла, но словно бы оставила ожоги внутри.
Было тошно.
Шли назад медленно, с передышками. К месту, где оставались гурны, добраться удалось только к рассвету. Тайра всю дорогу молчала; её тоже колотило, как хворую. Так же, без единого слова, она помогла умыть Рейну, переодеть её и уложить под два одеяла – дурман должен был выветриться сам, требовалось лишь время…
– Говори, – попросил Алар устало, приваливаясь спиной к стволу дерева, шершавому и отчего-то тёплому, как живая плоть. – Ты испугалась всё же? Я был слишком жесток? Или, наоборот, недостаточно? Не беспокойся, они не станут преследовать нас – просто не вспомнят…
– Не в этом дело, – ответила Тайра, избегая его взгляда, и механически перекинула волосы, изрядно спутавшиеся за ночь, через плечо.
– А в чём?
Она посмотрела на него, словно раздумывая, кинуться в омут или подождать, а затем выпалила вдруг:
– Со мной ты тоже так, потому что мне через двадцать лет в земле гнить, а тебе жить и жить? Потому что ты эстра, а я простой человек и моему жалкому умишке тебя не понять?
Алар честно пытался осмыслить сказанное – и не смог.
– Что?.. – спросил он растерянно. – Как – «так»?
А Тайра вдруг подалась к нему, вжимая до боли в узловатый, перекорёженный древесный ствол, обхватила ладонями лицо – и поцеловала жарко, то прикусывая губы, то зализывая укусы. Отстранилась, взглянула цепко, точно выискивая взглядом что-то лишь ей ведомое, – и, развернувшись резко, убежала прочь, по склону холма, то бранясь, то запинаясь, то вытирая руками лицо.
Алар беззвучно расхохотался – сполз вниз, совершенно обессиленный: сперва гневом, затем сражением, а теперь ещё и этим…
– Вот ведь, – прошептал он, прикрывая глаза. – И вроде внимательно меня слушала, а поняла по-своему… И когда у неё началось?
Больше всего ему сейчас хотелось кинуться за ней вслед, развернуть, поцеловать в ответ – да ноги не держали.
А потом Рейна пошевелилась в своей постели – и слабым голосом попросила:
– Пить…
В себя она приходила долго и мучительно – кашляла, пыталась подняться на дрожащих руках и снова проваливалась в забытьё. К счастью, она не запомнила, что происходило после похищения: усатый дружинник с такой силой ударил девочку по затылку, что всё вокруг мгновенно поплыло и сознание померкло… а вернулось уже в лагере, когда командир, бранясь вполголоса, осторожно вымывал ей кровь из волос. Одеяло, которым была укрыта Рейна, тоже принадлежало ему.
– Только я всё равно зябла, – пожаловалась она тихо; её до сих пор била дрожь. – И сейчас холодно… и воды хочется…
– Скоро пройдёт, – погладил Алар её по голове. – Пей больше, с водой выходит и яд. И запоминай, что чувствуешь. Этот дурман – самая большая опасность для кимортов, если не считать небрежность в обращении с морт. Его вкус и вид, то, как он взаимодействует с твоей силой, – помни всё. Так ты сумеешь избежать отравления в будущем… Но, сказать по правде, даже я – и спутник мой – не подозревал, что дурман научились использовать в курильнице, – признался он.
Ресницы у Рейны затрепетали так, словно та готова была расплакаться в любой момент.
– И что делать?
– Не бояться, – ответил он твёрдо. – Размышлять. Предугадывать опасность. Быть кимортом – значит постигать. Знание даёт власть; власть рождает покой в сердце… Догадываешься, в чём разница между кимортом и обычным человеком?
Рейна вяло качнула головой.
– Простому человеку власть никакого покоя не даёт, – ответила за неё Тайра, появляясь неожиданно, как призрак. – Наоборот, такой пожар разжигает, что всей воды во всех реках не хватит, чтоб его погасить.
Алар обернулся так резко, что едва не упал.
– Ты вернулась.
– Куда я денусь, – ворчливо откликнулась она, избегая смотреть ему в глаза. Волосы её, заплетённые в тугую косу, были мокрыми, словно после купания. – Голову остудила и назад пришла… А ты ступай и поспи, на тебе лица нет.
– Но…
– Будет он мне тут ещё спорить! – рассердилась Тайра, упирая руки в бока. – Сейчас же пошёл и лёг! Разважничался, тоже мне – сильномогучий эстра, повелитель летучей доски, гроза усатых жуков!
Рейна захихикала в кулак. Тут уж ничего не оставалось, как сдаться; к тому же ноги и впрямь уже не держали, а мысли путались. Стоило только прилечь у костра и накрыться одеялом – и накатило беспамятство.
…очнулся он резко, словно от пощёчины.
Вокруг было темно – совершенно, непроглядно; вместе с ночью на землю опустился густой-густой туман, в котором увязали звуки. Костёр отчего-то погас; Тайра спала тут же, рядом, прикорнув рядом с Рейной прямо на её одеяле. Морт вокруг осталось до странного мало, точно она отхлынула – так волна от берега отступает незадолго до того, как накатывает исполинская волна.
«Может, померещилось?»
Стоило ему подумать это – и сама твердь вдруг покачнулась. Раз, два, три… Колебания, и без того едва заметные, быстро утихли, но следом что-то странное начало твориться с морт – она вдруг стала прибывать, прибывать, взметнулась почти до небес, а затем не то осела, не то растеклась по облакам. Потревоженные птицы метались в верхушках деревьев и кричали, и им вторило зверьё в чаще. Вскинулась Тайра, испуганно оглядываясь; Рейна тоже села, зевая.
– Землетрясение, – объяснил Алар сразу, чтоб их успокоить. – Опасности нет. Хотя кое-что тревожит, конечно.
– И что же? – буркнула Тайра и зябко поёжилась. – Уф, костёр погас, а ведь я дровишек-то довольно подложила…
– Вот это и тревожит, – ответил он. – Незадолго перед толчками морт схлынула, точно её оттянуло что-то.
– Киморт? – спросила Рейна и подползла поближе к нему, кутаясь в одеяло.
– Не исключено. Вот только зачем киморту тревожить недра… Впрочем, примерное направление я запомнил, а больше пока нам знать не надо, – сменил тему Алар, приметив неподдельный интерес в глазах у ученицы. – Вот доберёмся до Ульменгарма, обменяемся новостями с Тарри – это полдела будет; а целое дело – как попадём в Белый Город и сумеем поговорить с Телором. Без киморта, хорошо знакомого с Лоргинариумом, соваться на восток я не рискну.
«И не с вами двумя», – подумал он про себя, но вслух так и не сказал.
Отчего-то ему казалось, что ни Рейна, ни Тайра не согласятся отступить в сторону, а его отправить навстречу опасности, и в груди от этой мысли разливалось странное тепло.
Выдвигаться решили немедленно – перекусили наскоро, собрали вещи и тронулись в путь. Морт стёрла все следы, и через некоторое время никто бы уже не догадался, что у оврага, под холмом, маленький караван провёл целых два дня. В Свенне тревожно звенели колокола и метались огоньки по крепостным стенам: похоже было, что дружинники вернулись в город и попросили о помощи… А это значило, что скоро в окрестностях начнутся облавы – поиски неведомых опасных тварей, аномалий или вооружённых морт-мечами хадаров, ибо кому ещё под силу одолеть целый отряд всадников из самой столицы? И тут уже от чистого везения зависело, расскажет ли кто-то из свидетелей с ночного базара, как сперва дружинники похитили девочку, а затем в погоню за ними отправился эстра.
– Вряд ли, – пожимала плечами Тайра, когда об этом заходил разговор. – В тех местах стражу не любят. Да и пойдёшь ты, предположим, доложить обо всём, что видел. А тебя спросят в ответ: а что же ты делал, милый человек, на ночном базаре? Никак торговал беспошлинно, от лорги укрывался, дабы налогов не платить? Да ну.
Над опасениями-то она насмехалась, однако торопилась уйти подальше от города – и сторонилась широких дорог.
Чем дальше к северу, тем становилось холоднее. И темнее: чернела земля, гуще и темнее становился лес с примесью хвойника, чаще небо заволакивали тучи. Найти здесь ягоду или даже цветок было уже большой удачей, разве что прошлогодние плоды – обычно орехи – встречались ещё в избытке, особенно в глуши, куда не заглядывали даже хадары. На ночь приходилось строить теперь не простенький навес, а настоящую хижину, и стены укреплять морт… А однажды – перед самым рассветом – к лагерю вышла стая хищников, рослых, гривастых тварей, похожих на чёрных собак с тремя глазами. Звери издали посмотрели на костёр, но приблизиться так и не осмелились – и исчезли так же незаметно, как и появились.
На пятнадцатый день пути Тайра рискнула свернуть к городу на самой границе между Западным Лоргинариумом и землями, принадлежавшими лично лорге. Алар опасался немного увидеть свой портрет на столбах у колодца, где обычно вешали изображения особенно злобных разбойников, бунтовщиков и прочих опасных проходимцев, но пронесло.
Похоже, что его никто не искал – пока что.
Заглянув на пробу ещё в несколько деревень, Тайра отважилась выйти на основной тракт, ведущий к Ульменгарму, и уже на второй день стала находить то здесь, то там приветы от брата.
– Табор здесь прошёл, – весело сообщила она, получив весточку от оседлой лекарки-кьярчи, в прошлом тоже ученицы вайны. – Тарри сулит такие вести, что ты, эстра, закачаешься и к ногам его падёшь.
– Да для этого достаточно будет выпить за встречу той же настойки, какую он прошлый раз наливал, – усмехнулся Алар, но от сердца немного отлегло: значит, хотя бы табор сумел пройти по намеченному пути без трудностей.
… А потом горы внезапно закончились – и началась Туманная долина.
Место это ещё в глубокой древности называли «чудом света» из-за того, что даже зимой здесь не бывало ни снега, ни морозов. А летом – засухи. Объяснялось всё довольно просто: полторы сотни горячих источников били из-под земли, согревая долину и обеспечивая её водой. Только вот солнце сюда почти не заглядывало, особенно в холода, а густой туман висел над окрестностями Ульменгарма круглый год.
Отсюда брала начало история Лоргинариума.
В старину, как говорилось в хрониках, киморты немало поработали над долиной. Они проложили множество водоотводных каналов, построили дороги, возвели города, сделали почвы плодородными, а ещё – утихомирили беспокойные недра, так что север перестало потряхивать. Время прошло, искорёжила лик земли страшная пятидневная война, исчезли без следа многие знания о том, как морт может изменять мир, но Туманная долина до сих пор оставалась чудом из чудес, заповедным местом… местом, пробуждающим в людях жажду власти.
И неудивительно.
Окрестности Ульменгарма, вечно погружённые в белёсую дымку, кормили не только весь север, но и пустыню – по осени на юг тянулись бесконечные караваны, гружённые зерном разных видов, фруктами, ягодами, винами и вяленым мясом. А Земля злых чудес в ответ поставляла мирцит, серебро и драгоценные камни – и лорге, и Великому ишме.
Так равновесие держалось веками.
– Не люблю я эти места, – пробормотала Тайра, с прищуром вглядываясь в одной ей ведомые знаки и отметины на большом дереве у придорожного колодца. – Только и хорошего здесь, что купальни – уж больно потом после них спится славно, да и лицо становится как у царевны – чистое, гладкое… Так, тут нам сюда свернуть надо, чуть дальше роща есть, там табор и остановился, – добавила она, указывая на четыре едва видные засечки на коре. И зажмурилась с удовольствием: – Источники там горячие, ух. Всласть накупаемся.
– Неплохо было бы, – зябко передёрнул плечами Алар; скитаться в тумане и на каждом привале подсушивать одежду ему порядком опостылело. И тут он заметил, что Рейна поникла. – А ты не хочешь отогреться? Или плавать не любишь?
Девочка помялась, помялась, а затем ответила всё-таки, глядя себе под ноги:
– Я люблю… А купаются там, в источниках, как в реке или как в бане?
– Смотря с кем придёшь… – начала было отвечать Тайра, но затем сообразила что-то и осеклась. А продолжила уже совсем иначе, бравурно, почти воинственно: – Но мы-то с тобой, конечно, никого не пустим! Первые пойдём, а пока не наплещемся в своё удовольствие, пусть все остальные ждут. Даже Алар.
«Всё-таки она кое-что запомнила из своего плена».
– Я ширму вокруг источника установлю, – пообещал он, раздумывая, как бы её отвлечь, раз уж забывать киморты не умеют. – Так что никто вам не помешает… Рейна, а хочешь, я тебя научу огнём дышать?
Способ сработал безотказно: у неё аж глаза загорелись.
– Ой, а так можно? А я сама не обожгусь? А это трудно? Трудней, чем костёр разжигать?
– Ну, признаться откровенно, самое сложное здесь – себе волосы не подпалить. Или, скажем, брови…
Беседуя так, они свернули с тракта на едва заметную тропку, которая и впрямь привела к роще. Такие места – никому не принадлежащие, а значит, ещё не благоустроенные – в последние годы встречались всё чаще, несмотря на утверждения лорги, что страна-де процветает. Вот и здесь когда-то давно, видимо, выращивали фрукты на продажу. Но деревья состарились и одичали, хозяйский дом развалился, и теперь о прежнем достатке напоминали только большие купальни, отделанные розовым и серым камнем. Вот близ них-то и остановились кьярчи на ночёвку. Гомон табора слышался издали, и было легче лёгкого среди смеха и разговоров различить звонкий голос Тарри.
– И впрямь – Трещотка, – вздохнула Тайра. И, напрягшись, гаркнула в туман: – Брат! Я пришла, встречать-то будешь?
Шум чуть притих, а затем послышался восторженный возглас:
– Слыхали рёв? Зуб даю, что это моя сестра! Ну кто ещё так вопить может!
Хоть времени и минуло всего ничего, а табор изрядно изменился к лучшему. Свежая краска на бортах телег; новая одежда – яркие рубахи, красные у женщин, зелёные с коричневым у мужчин, золотая и серебряная вышивка на поясах, серьги-кольца в ушах; наконец, песни, смех и шутки – то, чего не хватало в присутствии Ромара. Впрочем, головы у взрослых по-прежнему были повязаны платками с приколотыми к ткани сухими веточками – знаком траура.
Прежнего предводителя не любили, но скорбели по нему.
Неожиданно – и приятно – было увидеть, что мать Тарри и Тайры, при первой встрече больше напоминавшая не то призрак, не то забитую, испуганную рабыню, ожила – принарядилась, повеселела. Она теперь не старалась затесаться среди остальных, спрятаться, а крутилась по хозяйству вместе со всеми, не стесняясь грозно прикрикивать на младших или помогать вайне с изготовлением лекарств.
«А Тайра похожа на неё, – промелькнуло в голове. – Больше, чем поначалу казалось».
Вообще Алара встретили радушно. Может, и не как родича, но как доброго приятеля – точно. Ни о чём серьёзном сперва никто и заговаривать не стал, покуда гость с дороги не омыл лицо и усталые ноги, не отведал по очереди от каждого кушанья и не пригубил из чарки вина. Потом пришлось выждать немного, чтоб выветрился хмель; далее – починить тележную ось, залатать треснувшее колесо, вытащить глубоко засевший шип из крупа у гурна, убрать безобразный ожог с тыльной стороны ладони у маленькой девочки-кьярчи… Просьб набралось не так уж и много, но, пока удалось разделаться с ними всеми, уже наступила ночь. И лишь тогда, спровадив Тайру с Рейной в купальню и соорудив вокруг, как обещал, ширму, Алар смог вернуться к делу.
Потрескивали дрова в костре; от котелка пахло пряным горячим вином; стелился вокруг туман, но к лагерю не подступал – точно опасался – и обвисал на корявых, узловатых ветвях плодовых деревьев, на гибкой молодой поросли, захватившей старый сад, клочьями ложился на остатки фундамента в отдалении и на борта телег, стоявших полукругом. Задорно гудела дудка, и в такт ей дребезжали струны, бренчали монетки и кольца на бубне. Песня, точно в противовес, лилась печальная, жалобная даже, но плясали кьярчи под неё лихо, разухабисто, как на свадьбе, и то и дело слышался смех.
– Не жалеешь, что к ним не присоединился? – кивнул Алар на них.
Тарри сладко потянулся – и улёгся прямо на землю с той стороны костра, глядя поверх догорающих веток с прищуром, точь-в-точь как сестра, только глаза у него были светлее.
– Нет, – ответил он удивительно трезвым – после трёх-то чарок – голосом. – У них своё веселье, у меня – своё… Когда мы с тобой, эстра, об услуге договаривались, я и не подозревал, что в такие дела ввяжусь.
– Сам теперь не рад, поди?
– Отчего же, – усмехнулся тот. – Ты-то уйдёшь, а нам здесь жить. Стало быть, лучше знать, чем не знать, что север вспыхнет.
– А он вспыхнет?
Тарри вздохнул как-то по-стариковски, отставляя чарку, и начал рассказ.
В распрях между наместниками на севере ничего нового не было. Как только начинал стариться лорга, так сразу же разгорались споры о том, кто следующий станет править Ульменгармом, к кому перейдут плодородные долины и горячие источники, а с ними и дружины, вооружённые морт-мечами. Старики ещё помнили, как лет пятьдесят тому назад разразилась настоящая кровавая война между дядьями нынешнего лорги, в ту пору уже немолодыми и истосковавшимися по власти. Тогда, случалось, вырезали целые деревни, которые отказывались признать власть того или иного наместника и добровольно открыть ворота… Тридцать лет тому назад всё повторилось, но один из претендентов, опираясь на им же самим обученную и взлелеянную дружину, быстро взял верх. Нынче снова приближалась пора смены правителя, и всё чаще поговаривали-де, что на троне сидит старик. Казалось, что смута неизбежна…
Вот только ещё пять лет тому назад братья Кальв и Мирра, ныне яростные враги, были друг с другом неразлучны, и ничего не предвещало войны.
– Да и воюют они странно, – продолжил Тарри задумчиво. – Где это видано, чтоб полководец сам вперёд дружины скакал и бойцов между собой мирил? Посмотрел я на то, как Кальв держится – ну вот чисто судья, терпеливый такой, рассудительный. Чуть где что полыхнёт – он сразу шасть туда и давай до правды докапываться. Вот был тут случай в одной деревеньке… Бдительные бабы поймали у колодца отравителя. Ну и отходили его по бокам так, что он на месте и скончался – а кто б удержался? Правильно, я считаю, поступили. Но вот в чём загвоздка: на отравителе были одежды с гербом дружины из Беры. Вот пусть я дурень дурнем и ничего в военном деле не разумею, но зачем гербы-то на себя напяливать, если колодец отравить собираешься? Я б не стал. Ну, то есть не то чтоб я колодцы часто травил, – уточнил он дотошно. – Но если б собрался, то обрядился бы в лохмотья, а не в пожалованный самим Миррой плащ. И дождался бы, пожалуй, пока бабы с коромыслами от колодца отойдут.
Хоть рассказ и перемежался шутками, но смеяться Алару не хотелось.
– Разумно. Выглядит так, словно кто-то дружину из Беры подставить хочет.
– Вот и я о том же! – горячо закивал Тарри, привставая на локте. И, оглянувшись на соплеменников, пляшущих поодаль, у телег, понизил голос: – Думаю, что смуту какие-то ряженые раздувают. И лазутчики, которых в Бере на столбах вешали, и впрямь лазутчиками были, вот только не с востока. Колодцы травят да скот угоняют злодеи не только на землях Кальва. У Мирры то же творится.
Костёр почти прогорел, но хватило лишь небольшого дуновения морт, чтобы весёлое пламя вновь заплясало на углях, яркое, с малиновой каймой по краю.
Вот только подпитывали его теперь не дрова и не воздух.
– Двух братьев словно стравливают между собой, – произнёс Алар мрачно. – И делают это умело – огонь раздувают снизу, в народе. Поди объясни деревенским, что тот подлый отравитель, которого они только что всем миром одолели, на самом деле ряженый. И что подослали его не соседи.
– Ну, положим, братья между собою и без всяких помощников прекрасно ссорятся, – неохотно признал Тарри. – Я сам не видал, но люди сказывали, что если Мирра с Кальвом где столкнутся, то непременно сцепятся. У наместника юга нрав пылкий, слова поперёк не скажи, а наместник востока хоть и спокойный, но упрямый, как тысяча гурнов. Гнёт и гнёт своё! Такой зануда, что как я его послушаю, так и тянет рожу скорчить, – повинился он шёпотом. – А Мирра и вовсе ни с одним его словом согласиться не может – спорить кидается, горячится. Ну, а про острый язык Мирры уже сказки слагают, мол, он и камень из себя выведет…
– Легко могу представить, – усмехнулся Алар, вспомнив гневливого рыжего наместника с лицом прекраснее, а руками нежнее, чем у иной девицы. – Но он и впрямь, скорее, лично на обидчика кинется, чем прикажет его людей извести, особенно тех, кто ему самому ничего не сделал.
– Мне так же кажется, – вздохнул Тарри. – Недобрые дела делаются, ой недобрые… И это я тебе не всё ещё поведал. Вот послушай…
Когда табор уже свернул к Ульменгарму, то случилось им ехать глухими местами, мимо сожжённых деревень и Кимень-горы. У той горы была дурная слава: мол, прокляли её в незапамятные времена, и потому тем, кто поблизости поселится, покоя не найти. И всё же люди там жили – не считая последних лет этак десяти, когда и впрямь несчастья обрушились на тот край. Одно поселение лично лорга спалил – якобы за бунтарские замыслы, и если б не некая дева-эстра, вся в белом, с белыми волосами, то там бы и выживших не осталось. Другую деревню словно проклял кто-то: враз амбары поразила чёрная гниль. В третьей, как слух ходил, скрывали мальчика-киморта, и оттого вышло большое горе: когда лорга прислал за ребёнком отряд, то жители уже от неизвестной хвори перемёрли.
Словом, то одно, то другое – и не осталось в округе ни одного селения.
Вот там-то табор и натолкнулся на странный отряд.
– Ты, наверное, сразу заметил, что у нас нынче одежда справная, – заговорщическим тоном произнёс Тарри. – Так вот, это надо тем дружинникам спасибо сказать. Встретили мы их уже на закате – человек, пожалуй, двадцать, все при мечах, вот только плащи без гербов, сплошь тёмные. Их старшой нас остановил и говорит, мол, девки у вас есть красивые? Пусть нам спляшут. А сам глазёнками то в одну, то в другую сторону похабно зыркнет – и точно уж не о танцах думает… Ну, думаю, нынче нам не отболтаться, завёл я табор на погибель. Но тут выступает вперёд моя матушка в цветастом платке и молвит: «А и спляшем тебе, но только если ты, здоровяк, меня перепляшешь. Али боишься мне, старухе, проиграть?» Ну, тут старшого, видно, гордость заела, – развеселился Тарри, вспоминая. – Мы стали в дудки дудеть, дружинники – по сёдлам стучать, а матушка со старшим в пляс пустилась. А я, не будь дурень, говорю, мол, у нас ещё вино есть – крепкое да сладкое, с одной чарки валит, так давайте состязаться, кто кого перепьёт. Слово за слово, глядь – уже костры горят, вино рекой льётся, матушка моя старшого умаяла – он без ног лежит, а остальные дружинники уже пьяней пьяного. Ну, мы, не будь дураки, раздели их, что ценного было – забрали, мечи их в реку покидали, гурнов дурной травой окурили – только их и видали. А без одежды, оружия и гурнов как за нами гоняться?
…ход это был рискованный, однако табору повезло. Часть краденого кьярчи сплавили встречным купцам, ещё часть – таким же бродягам, а то, что опознать нельзя было, продали в городе. На деньги купили новой одежды, крепких гурнов, повозки перекрасили – и покатили прямиком к Ульменгарму.
– Я рассудил, что стыд у человека сильнее гнева, – добавил Тарри в заключение. – Кто ж из дружинников признается, что позволил себя допьяна опоить и за мечом своим не уследил, в одних портках посреди леса остался? Ну вот то-то же. Но мне странным показалось вот что. Когда я с одним из них в выпивке состязался, то спросил, мол, вы чьи – Мирры али Кальва будете? А он так наклонился ко мне, ухмыльнулся и сказал: «А ни того, ни другого». Я уж подумал бы, что это хадары, но откуда у хадаров взялось два десятка морт-мечей? Один-то – и то редкость.
– И не поспоришь, – вздохнул Алар. История ему совсем не нравилась; чудилась в ней изрядная гнильца. – Слушай, приятель, а сможешь на карте отметить, где ты тот отряд встретил? И заодно деревеньку показать, где колодец отравить пытались.
– Отчего нет…
В ход пошла карта, подаренная городским головой из Беры, подробная, выверенная. Размером она была с половину одеяла для взрослого человека – на весу такую не разглядишь; Тарри помог расстелить её на земле и, в свете парящих огоньков, уверенно ткнул пальцем:
– Вот она, Кимень-гора. С одного боку река, как трезубец, с другого – два озерца, первое круглое, второе серпом изогнуто… Тут уж не перепутаешь. Только странно, что дорога на карте не отмечена.
– Какая дорога? – насторожился Алар.
– Ну, та, по которой мы поехали. Местные-то нас от неё отговаривали, мол, люди там пропадают, но вайна сказала, что этак можно вдвое, а то и втрое быстрее к Ульменгарму выйти. Я и рискнул. А что? Я везучий, – заулыбался он. – Аю-Насмешника часто веселю, видать… А про дорогу, к слову, сказывали, что она-де заросла давным-давно, но, как мне видится, люди там всё же ездят. И частенько! Глубоких следов, как от гружёных повозок, я не приметил, а вот отпечатков копыт хватает с избытком, всяких, и старых, и свежих. Что думаешь, а, эстра?
«Что дело это дурно пахнет», – промелькнуло в голове.
Алар сложил вместе все рассказы – и о том, что ряженные в костюмы дружинников повадились то в одной, то в другой деревне подличать; о том, что и Кальв, и Мирра знай скачут у южных границ и мирят своих людей; о том, что Кимень-гора, прежде заселённая, враз опустела за какой-то десяток лет. Затем вспомнил, куда уходила расщелина от Пропащей пропасти, и мысленно расставил на карте точки – где «горы трясло»…
– Думаю, что кто-то отвлекает внимание аж двух наместников от того, что на стыке их земель творится, – произнёс он наконец. – Не будь постоянных столкновений на границах, загадочные всадники без гербов и знаков не ускользнули бы от внимания Кальва и Мирры. Что-то на Кимень-горе происходит; морт там бушует, как яростное море, и бьют невидимые волны в окрестные скалы… Случалось ли тебе шторм видеть? – спросил Алар, меняя тему, когда заметил, как Тарри помрачнел.
Тот отмахнулся:
– Куда мне. Я, почитай, южнее Беры и не бывал почти. В детстве, случалось, мечтал, что сбегу с сестрой, – признался он вдруг, оживляясь. – Что мы с ней вдвоём обойдём Орм с юга, попадём в Ишмират, полюбуемся на чудеса Шимры, где, бают, колдуна чаще встретить можно, чем простого человека. А кто о таком не задумывался? Испить воды из озера Арирамар, у которого нет дна, пересечь Ишмират с караваном южан… и выйти к морю, да, – вздохнул он. – А оттуда на дирижабле перелететь или на корабле переплыть Рукав Мира и своими глазами взглянуть на великие пески. Шуду, Хашту – ну ведь диковинные же слова, кто так города называет? Как гурн чихнул. Один раз мы с Тайрой даже мешки в дорогу собрали, да, к счастью, вайна нас отловила и за уши оттаскала. Сказала, мол, вас торговцы поймают и в рабство продадут – близнецы-де в гаремах нарасхват.
«И правильно сказала», – подумал Алар, вслушавшись в шёпот спутника над плечом, а вслух ответил другое:
– В путь никогда не поздно двинуться. Кто знает, куда тебя дорога заведёт? Я как Рейне хорошего учителя найду и с Кимень-горой разберусь, может, на запад отправлюсь.
– На запад? – удивился Тарри, привставая на руках. – А чего там смотреть? Одни горы да горы, ни былиночки, ни травиночки.
– И вихри морт над ними смертоносные, – произнёс Алар чуть нараспев, словно под неслышный перебор семиструнки, и почудилось на мгновение, что прежде он уже нечто подобное говорил. – Неужто не интересно узнать, что там, за горами да вихрями? Впрочем, на восток, за бескрайнее море, тоже отправиться любопытно…
– …там ведь шторма яростные и вихри смертоносные, – поддакнул ему Тарри и фыркнул. – Всё с тобой ясно. Недаром вас странниками зовут – эк тебя к горизонту тянет. Ступай-ка ты покуда искупайся. Может, это путешествие и не очень интересное, зато для здоровья весьма полезное! Да и Тайра с девчонкой вон уже у костров сидят – знать, наплавались.
– И то дело, – согласился Алар, сворачивая карту. – Завтра обсудим, как быть и куда идти, а нынче уже ночь на дворе.
Время и впрямь было позднее. Умолкли ночные птицы; туман оседал мельчайшими каплями – на бортах телег, на шатрах, на листьях и траве, на земле, на подготовленных в запас дровах, пропитывал влагой одежду… Становилось зябко. Купальни уже опустели: кьярчи приехали сюда на два дня раньше и успели уже насладиться горячими источниками, а Рейна, уставшая после тяжёлой дороги, не стала плескаться долго и сейчас укладывалась спать. Маленький деревянный кораблик, который Тайра выстругала ей на потеху, удрал по отводному каналу в реку и теперь покачивался на волнах у другого берега, с каждой минутой уплывая всё дальше.
«Жалко, если потеряется», – подумал Алар, но отчего-то вылавливать его не стал.
Над купальнями туман стоял гуще, чем в других местах. Со дна изредка поднимались пузыри. Вода попахивала чем-то кисловатым и чуть затхлым, но спутник нашёптывал, что-де это говорит лишь о её пользе, а потому запах противным не казался. На дне сумки, кроме запасной одежды, нашлось несколько мешочков с ароматными травами, собранными в горах на юге, – они пошли в ход, и разлитое над водой терпкое благоухание напомнило о чём-то неуловимом, забытом… потерянном навсегда. 
«Правильно говорят, что ночь тревожит сердце, – подумал Алар, окунаясь с головой. – А мне пока тревожиться недосуг. С делами бы разобраться».
Трели дудок, песни и дребезжание бубнов постепенно стихали: табор готовился ко сну. Сквозь плотный туман и ширмы из морт посторонние звуки почти не проникали, и мало-помалу стало казаться, что вокруг источников и вовсе никого нет – только ветви деревьев на фоне ночного неба да ветер, шныряющий в кронах. Костры горели слабо, бездымно и скорей напоминали потешные иллюзорные огни, которыми в Шимре киморты расцвечивали небо на праздники.
Чужие шаги в наступившей тишине прозвучали как гром.
– Кто здесь? – обернулся Алар, привставая на нижней ступени; потревоженная вода плеснула в грудь. Гостью он узнал почти сразу, не успев встревожиться даже. – А, это ты.
Тайра выступила из темноты, обхватывая себя руками, непривычно тихая, с распущенными и чуть влажными ещё после купания волосами.
– Кто ж ещё, – негромко откликнулась она, глядя на него из-под опущенных ресниц. – Больше ничего не скажешь?
Тут же пронеслись вихрем воспоминания о неожиданном поцелуе, и язык точно к нёбу примёрз. И дурак бы догадался, зачем женщина посреди ночи пришла к мужчине в купальню – тем более простоволосая, в тонкой алой рубахе на голое тело, с платком, наспех накинутым на плечи.
«Тут как бы лишнего не сказать».
Тайра ведь нравилась ему; её прикосновения, случайные и не очень, были приятны, а от шутливых перепалок становилось теплей на душе. И слишком, слишком легко получалось представить, как они просыпаются вместе – и Тайра лениво утыкается ему в плечо… Казалось бы, чего проще, улыбнуться и позвать: «Подойди» – ей ведь не требовалось ни признаний в любви, ни обещаний зажечь на небе новую звезду, что киморту вполне по силам.
Просто слова; просто улыбка.
…Но царапалось в груди неприятное чувство, точно он кого-то предавал.
– Ты этот камешек даже в купальне не снимаешь, – произнесла наконец Тайра, явно устав ждать ответа. – Подарок, что ли?
Алар машинально накрыл ладонью кулон на шнурке, ощупывая кончиками пальцев полустёртые-полусколотые буквы; перед глазами пронёсся размытый образ – край бирюзовых одежд, волосы, в которых запуталось солнце…
– Нет, – ответил он, с трудом разомкнув губы. – Напоминание. О ком-то очень важном.
– Значит, так.
Стремительно, как потревоженный зверь, она развернулась и пошла прочь, кутаясь в платок. Видение – бирюзовые блики, солнечные отсветы – исчезло, толком и не оформившись, и Алар спохватился, что наговорил-таки того, чего не следовало.
– Тайра, погоди, – позвал он, поднимаясь на ступеньку выше. – Давай хотя бы… Вот же!
Ступень проскользнула под ногой. Он неловко взмахнул руками, но не удержал равновесия – и врезался коленом в лестницу. Из глаз разве что искры не посыпались, в горло хлынула вода… Пока он отфыркался и откашлялся, Тайры уже и след простыл. Тарри встретил его у костра – с понимающим прищуром, даже, пожалуй, с сочувственным – и поболтал в воздухе оплетённой бутылкой.
– Сестра злая спать пошла, – сообщил он. И усмехнулся: – Может, всё же выпьешь чарку-другую перед сном? Не бойся, я, как с дружинниками, с тобой шутковать не буду.
Чувствуя себя распоследним дураком, Алар глубоко выдохнул… и махнул рукой:
– Да почему б и нет? Только если я спьяну чудить начну, знай, это твоя вина.
– Напугал тоже! – Тарри, похоже, искренне обрадовался согласию. – Да ты-то в прошлый раз не больно набедокурил – спел песню на незнакомом языке да завалился спать. Авось хоть сейчас нас позабавишь, зря мы, что ли, с тобой, колдуном, дружбу водим?
Первый глоток показался и кислым, и горьким, но с каждым следующим сладость прибывала – пока не растворила в себе и сомнения, и тревоги.
Стало легко.
…А небо над долиной окрасилось в яркие-яркие цвета – бирюзы, ржавых закатных лучей, сверкающих южных песков и пронзительной зелени, как лист на просвет, как глаза у строптивой красавицы-кьярчи.

Казалось бы, утром неминуема была буря, однако рассвет пришёл тихий, сонный даже. После ядрёной наливки голова гудела, как жестяное ведро, если ударить по нему; Алар молча страдал и морщился, а затем рискнул-таки обратиться к спутнику – и с удивлением осознал, что Алаойш Та-ци, кем бы он ни был, знал немало действенных рецептов от похмелья. И травяные отвары, и особые точки на ладонях, и даже аптекарские пилюли… Вайна с любопытством наблюдала за ним издали, но затем, увидев, как он сосредоточенно засыпает листья и стебельки в котелок, подошла спросить рецепт.
Тарри тоже оказался тут как тут – бодрый и свежий, впору было заподозрить, что свои чарки он не осушал, а на сторону выплёскивал.
– Ну и натворил дел ты вчера, приятель! – восхищённо присвистнул он, так хлопнув Алара по плечу, что голова едва не разорвалась на части. – И впрямь позабавил!
Тут же закрались недобрые подозрения.
– И что же я сделал?
– Да небо расцветил! Ух, ну и полыхало, красота! Думаю, аж из Белого Города увидали, – засмеялся тот. – Ты есть-то будешь, страдалец?
– Буду, – храбро ответил Алар. И добавил, здраво оценив свои силы: – Но не сейчас. Попозже.
Тайра, как ни странно, вела себя по-прежнему – зубоскалила, прикасалась вскользь, подгоняла безжалостно. Лишь однажды руку отдёрнула, когда увидела, что камешек на шнурке свесился поверх рубахи, и сказала словно бы в сторону:
– Ты не думай, что раз я тебя не тороплю, то, значит, отступилась. И только попробуй брякнуть, что, мол, стоило бы! – яростно глянула она искоса.
– И не собирался, – поспешно согласился Алар, отступая на полшага, но губы у него против воли растянулись в улыбке.
– То-то же, – вздёрнула подбородок Тайра – и усмехнулась. А потом забранилась: – Табор-то уже с места трогается, а ты всё мешок не сложишь! Потом, знать, будешь опять догонять нас?
– Собираюсь, собираюсь, не сердись…
– Я тебе рассержусь!
Путь к Ульменгарму занял почти три дня – с остановками и аккуратным разведыванием, что там впереди: не ищет ли стража беловолосого эстру, не охотятся ли за табором дружинники? Впрочем, и без преследований в окрестностях столицы было неспокойно. Ходили слухи, что сама наместница севера в сопровождении верного своего соратника, киморта Телора, явилась, чтоб нечто важное с лоргой обсудить, а тот якобы сказался нездоровым – и не принял его. Ещё говорили о том, что на западе-де появился страшный, грозный отряд хадаров, вооружённых морт-мечами, и на въезде в город теперь каждого досматривают…
– А нас-то вообще пустят? – беспокоился Тарри. – Нет, так-то я знаю, как в обход стражи в столицу проскользнуть, но лучше без этого обойтись.
Однако опасения его не оправдались – дружинники на табор особого внимания не обратили, уделяя куда больше внимания одиноким путникам.
Столица ни в какое сравнение не шла с Берой-купчихой. Фонтаны, украшенные втрое богаче источника Брайны, били здесь на каждой площади; дворцы, окружённые садами, утопали в зелени; то и дело можно было наткнуться на вереницу самоходных повозок из Ишмирата или на караван из пустыни в сопровождении воинов-арафи верхом на белых тхаргах. А каких только чудес не предлагали здешние базары! Все виды устройств, работающих на мирицитовых капсулах, от часов до музыкальных шкатулок, от заводных игрушек-безделушек до морт-мечей… Алар почти не удивился, когда увидел, как пересекает площадь по дуге дева в ишмиратских одеждах, восседая на летающем сундуке.
Хиста у неё была ярко-бирюзовая.
На мгновение в глазах потемнело, и грудь пронзила острая боль. Зазвенела призрачная семиструнка, запела флейта… Он пошатнулся, задыхаясь, а когда сумел снова открыть глаза, то незнакомки уже и след простыл.
– Ты чего это? – тревожно спросила его Тайра, поддерживая под локоть. – Увидел кого знакомого? Или настойка аукается? Ух, задам я Тарри потом, вздумал же – эстру опаивать…
– Не знаю, – онемевшими губами едва сумел ответить Алар и с трудом выпрямился. – Померещилось что-то… Пойдём-ка к мастерским, надо бы оглядеться и расспросить, нет ли в столице кимортов. А если нет – то думать, как до Белого Города добираться.
С площади он ушёл, не оглядываясь.
Сердце продолжало болеть.

10. Северный ветер

Фогарта Сой-рон, Ашраб, Город Ста Чудес 

С высоты всё большое выглядит маленьким. Бегущие тхарги скорее похожи на жучков-древоточцев, всадники-арафи в светлых одеждах – на летящий по ветру пух, неуклюжие пустынные повозки – на ярко раскрашенные детские игрушки. Город, окружённый неприступными стенами – словно песчаный замок на берегу Рукава Мира, там, где заканчивается Ишмират и начинается Земля злых чудес; вот, кажется, накатит солёная волна – и смоет его… А страшное с высоты – в лучшем случае удивляет, но не пугает уже. Пусть несутся по дороге сердитые воины михрани и потрясают уцелевшими морт-мечами – это зрелище может лишь позабавить; пусть вздымается красная дымка садхама на горизонте – дирижабль ей не достать, смертоносный красный вихрь стелется по земле, куда ему на небеса замахиваться!
А вот самое опасное, как водится, всегда рядышком – и чем ближе, тем опаснее.
– Что там, внизу, привлекло твой взор, о ясноокая госпожа? – вкрадчиво спросил Сидше, останавливаясь прямо за её плечом так, что расстояние между их телами осталось не больше волоса; почти прикосновение, но всё же не оно. – Расскажи – и, быть может, я сумею развеять твою скуку. Мне многое довелось повидать, и ещё больше – слышать.
Голову точно обхватил незримый жаркий обруч; на мгновение пресеклось дыхание, и захотелось едва-едва, точно бы случайно, отклониться назад и очутиться в чужих объятиях.
«Спроси лучше, что меня отвлекает», – подумала про себя Фог, а вслух сказала:
– Ничего особенного. Размышляю о природе садхама. Вон там, вдали, видишь? С одной стороны, это песчаная буря, подобная шторму на море и вьюге в северных горах. Однако садхам льнёт к земле и приходит внезапно; тучи не следуют за ним, а точно сторонятся его…
Сидше сделал шаг вправо, невзначай задевая её краем своих одежд, и мельком взглянул в указанном направлении через специальный массивный окулюс, позволяющий различать предметы на дальних расстояниях.
– Госпожа воистину проницательна – это и впрямь садхам. Но доводилось ли слышать тебе, красавица, о том, что с высоты садхам напоминает пустынную змею, что передвигается по пескам зигзагами? – спросил он, понижая голос почти до шёпота. – Завидев жертву, садхам настигает её стремительным броском, а затем сворачивается вокруг – и терзает до тех пор, пока ему не наскучит жестокая забава…
Фог знала, что это ловушка, однако всякий раз любопытство оказывалось сильнее. Забыв обо всём, она придвигалась ближе, чтобы не упустить ни слова, так что чужое дыхание обжигало мочку уха, ласкало, а низкий тембр голоса вызывал дрожь глубоко внутри. И через некоторое время становилось уже неважно, о чём рассказывал Сидше, – лишь бы говорил дальше.
«А если обернуться сейчас к нему – что он сделает?»
– Ага, – раздалось вдруг у порога, и она прянула в сторону, точно испуганная зверушка. – Опять. Ну, я, собственно, не за этим пришёл… Капитан, у тебя там стучит что-то в машинном отсеке, ты бы взглянул.
Сэрим стоял в арке дверного проёма, скрестив руки на груди, и всем видом выражал неодобрение.
– Как прискорбно, – откликнулся Сидше, с явным сожалением прерывая рассказ. – Надеюсь, госпожа простит меня и любезно позволит отлучиться.
– Иди! – горячо ответила Фогарта, кутаясь в хисту, хотя на борту было отнюдь не холодно. – А я, это… покуда понаблюдаю за садхамом, как подобает учёной-киморту!
Щёки у неё пылали.
А обидней всего было то, что он действительно рассказывал очень интересные истории – только то, что видел сам или узнал от людей, которым стоит верить. Так вышло и с садхамами. Толком их до сих пор никто не изучал. Красные смертоносные бури появились вместе с великой пустыней сразу после пятидневной войны. Тогда кимортов в целом свете осталось совсем мало; на каждого живого приходилось десять мертвецов, а уж об эстрах и говорить нечего – их, скитальцев, послушных воле морт, чудовищная бойня перемолола первыми. Больше ста лет прошло, прежде чем установилось относительное равновесие и мир привык жить по-новому. Среди песков киморты больше не рождались, а гости с севера задерживались там редко… Разве что случалась некая страшная катастрофа, которая грозила опасностью не только жителям пустыни, но и Ишмирату, и Лоргинариуму – как, к примеру, появление глубокого раскола у города Хашту, где из земных недр полезли на поверхность жуткие твари вроде червей Шалпана.
Некоторые исследователи – счёт их шёл на десятки, – бывало, увлекались каким-нибудь местным «чудом» или аномалией: бродячими барханами, «караванами мертвоходцев», поющими деревьями, живыми тенями… И если таким любопытным удавалось вернуться из сердца песков невредимыми, то в цехе они рассказывали немало интересного, а кое-кто даже выпускал научные труды.
– А про садхам никто ни словечка не написал, – бурчала Фог себе под нос, настраивая окулюсы. – А я возьму и напишу! Первая буду. Так, где ты там… ближе ползи, ближе…
Но если днём от Сидше ещё можно было отгородиться – книгами, чудесами пустыни, хлопотами в машинном отделении, наконец, за Сэрима спрятаться – то ночью деваться было некуда: ночевали они по-прежнему в одной каюте.
Вышло это почти случайно.
В первую ночь после отбытия из Кашима сон никак не шёл. С трудом заставив себя покинуть навигаторскую, где рыжий нескладный Чирре осоловело следил за показаниями приборов и направлял дирижабль установленным курсом, Фог скиталась от помещения к помещению – выверяла течение морт в проводящих жилах, наблюдала за тем, как перемигиваются мирцитовые «кристаллы», растущие прямо из стен на месте лопнувших капсул… Сидше встретил её в одном из гулких металлических коридоров с пиалой крепкого, ароматного травяного настоя и улыбнулся, едва приподнимая уголки губ:
– Госпожа не откажет в милости разделить со мной досуг? К рассвету я должен буду сменить Чирре на посту, и по уму следовало бы отдохнуть, но стоит закрыть глаза… – он осёкся, и призрачная полуулыбка превратилась в усмешку. – Впрочем, кому я рассказываю. Киморты ведь ничего не забывают?
После таких слов Фогарта уже не смогла ему отказать – да и не хотела.
Они действительно просто проговорили значительную часть ночи, сидя по разные стороны от низкого столика. Обо всём, что только приходило на ум: о чудесах пустыни, о жестоких нравах Кашима и о том, что купца Халиля-Утара арх Ташира, спешно бежавшего прочь от городских стен, нашли в ближайшем оазисе мёртвым – рабыня, которую он обезобразил из-за какого-то ничтожного проступка, удавила его во сне поясом от халата. Фог вспомнила времена ученичества, первые опыты в лаборатории и злополучную стену, которую хотела всего лишь почистить, а в итоге перекрасила в ярко-бирюзовый цвет; рассказала и о скромной семье мастеров Сой-рон, имеющих дальнее родство с северянами, – а также о том, как они возвысились после того, как супруга младшего сына родила девочку-киморта. Сидше в свою очередь поведал о том, как некий престарелый торговец пожалел бездомного мальчишку-оборванца и привёл его в свой дом, назвав сыном.
– Госпожа Джай-рон сразу поверила супругу – видимо, в молодости он не был ей верен, – сказал Сидше, чуть склонив голову – так что волосы черканули по плечу. – Три ночи проплакала она, а с четвёртым рассветом послала ко мне служанок, дабы те постригли меня, как подобает мальчику из знатного семейства, и нарядили в красивую одежду. Имя тоже дала мне она. Её собственный сын умер во младенчестве, а дочь дожила до свадьбы, а после повесилась, не выдержав истязаний мужа-вельможи. Шесть лет в семье Джай-рон научили меня тому, что каждый человек может отыскать счастье – и тому, что оно быстро проходит. Господин Джай-рон неудачно вложил деньги в северные товары и разорился. Дабы вернуть благосостояние, я нанялся помощником капитана на дирижабль, но когда вернулся в Шимру, то госпожа уже умерла от болезни, а господина за долги заклеймили и выгнали из столицы. Найти его я не сумел, хотя и обращался в цех кимортов.
«Там ты познакомился с Дуэсой?» – хотела спросить Фогарта, но сдержалась чудом и произнесла только:
– Сожалею.
Сидше пожал плечами и подлил янтарного травяного настоя в пиалу:
– О чём тебе сожалеть, ясноокая госпожа? Ты тогда сама была ребёнком… И, пожалуй, семья Джай-рон подарила мне ещё один урок: даже если счастье быстро проходит, глупо отворачиваться от него только лишь из страха потерять, едва обретя.
– Ясно, – сказала Фог, отворачиваясь.
Глаза у неё пекло, и вдох комом стал в груди.
– Не печалься, красавица. Ответь лучше, случалось ли тебе видеть, как ночью небо вдруг начинает ронять звёзды прямо в песок?..
Она и не заметила, как заснула, а когда проснулась, то обнаружила, что лежит в постели Сидше, укутанная одеялом, а её лёгкие пустынные сапожки из тонкой ткани с вышивкой стоят под койкой, заботливо отчищенные от песчинок и сора.
На следующую ночь ситуация повторилась, вот только сморило Фог почти сразу после заката; третьим вечером капитан уснул первым, и пришлось переносить его силой морт в постель. Уходить после этого было как-то глупо.
… а ещё у него во сне слегка подрагивали ресницы, и отвести взгляд от тревожного, но такого прекрасного лица никак не получалось.
– Если меня спросить, то ты сама себе могилу роешь, – заявил Сэрим, наблюдая за тем, как она перегоняет свой сундук со склада в капитанскую каюту. – Но пока никто не спрашивает, я, конечно, молчу. Спать-то в сундуке будешь?
– На потолке, – буркнула она.
– Влюблённый мужчина и на потолок заберётся, – в сердцах бросил Сэрим. И тут же поправился: – Хотя этот, пожалуй, сам тебя вниз сманит.
– Ну и пусть сманивает! – ответила Фогарта запальчиво.
А потом оглянулась – и увидела Сидше посреди коридора.
Находиться с ним после этого наедине и не краснеть стало решительно невозможно. А уйти ночевать в другую каюту означало бы признать, что Сэрим был абсолютно прав, и такого уже гордость не могла допустить. Вот только ежевечерние беседы с тех пор превратились в сущее мучение. Казалось, что каждая фраза несла нынче двойной, а то и тройной смысл, и один из них – непременно смущающий. Прежде Фог и не подозревала, что рассказ о работе механизмов дирижабля может звучать почти непристойно, пока на словах «соприкасаются в глубине» не раскашлялась и не расплескала травяной настой из пиалы.
– Вижу, мой рассказ не приносит удовольствия прекрасной госпоже, – вздохнул Сидше, осторожно промокая настой салфеткой. – А ведь мне казалось, что я весьма искусен в развлечениях такого рода. Может, нам стоит попробовать что-нибудь иное? – сказал он…
…и невзначай облизнул губы.
Фог сглотнула.
– Э-э… На-джи?
– О, как хорошо, что у меня как раз есть доска и фишки! Какие госпожа предпочитает? Обсидиан? Полированный коралл?
– Чёрные, – обречённо выдохнула она, зажмурившись, потому что сообразила: теперь им придётся сидеть ещё ближе друг к другу.
Первая партия осталась за Сидше; играл он так хорошо, что впору было заподозрить жульничество – но как схитрить в на-джи, где все фишки-монетки на виду?
«Вот что значит затуманенный разум, – раздосадованно подумала Фогарта, когда на её стороне не осталось ни одной обсидиановой монетки. – Никакая совершенная память не поможет, если мысли витают далеко».
– …могу ли я забрать свой выигрыш? – прозвучало вдруг над самым ухом.
Сидше оказался совсем рядом; шнуровка на вороте его коротковатой хисты распустилась, открывая ключицы; от разгорячённой кожи веяло мёдом и немного морской водой.
– Какой выигрыш?
Точно получив разрешение, он осторожно перехватил её ладонь – и запечатлел поцелуй на запястье, там, где бился пульс… А затем – поднялся и ушёл прочь быстрым шагом, точно сам себя страшился, и Фог даже под пытками не смогла бы сказать, притворство это – или искренние чувства.
Неудивительно, что в изучение садхамов она вцепилась с отчаянием утопающей.
– Вот смотрю я на вас двоих – и думаю, что иногда, может, лучше страсти уступить, чем честь блюсти, – мрачно произнёс Сэрим, которого Сидше со всей строгостью принялся учить премудростям лётного дела, чтоб было кому подменить Чирре. Дело было в навигаторской; день выдался жаркий, и солнце беспощадно палило в стекло, добавляя неудобств. – Глядишь, и глупости бы из головы повыветрились.
– Ты же меня всё от капитана бережёшь? – с подозрением откликнулась она, не отвлекаясь от торопливых записей в тетради. – Ага… «Вихрь сей проявляет повадки живого существа, порою даже разумного…» Нормально звучит?
– Нет, – честно ответил Сэрим. – Ужасно. Я тебя берегу, потому что он едва ли не вдвое старше тебя, дурочки. Сейчас-то, может, страсть ему голову вскружила, но у таких, как он, помутнение быстро проходит. Проявляет он, знаешь ли, повадки существа, порою даже разумного… А ты только жить начинаешь. Слышала, как кьярчи на севере говорят? В первый раз через костёр сигать – дотла сгорать, на второй сиганёшь – только искры с подола смахнёшь.
– Красиво, – кивнула Фог сосредоточенно, вымарывая из записей целый абзац. – Ой, а так хорошо? «Вихрь сей передвигается, точно живое существо, и порой кажется, что он обладает разумом».
– Пойдёт… – вынес Сэрим вердикт – и спохватился: – Ты меня что, не слушала?
– Почему же, слушала. Ты сказал, что страсти то ли надо поддаться, то ли не надо, а в этом я и без тебя запуталась. Лучше скажи, дальше вот я пишу…
Он закатил глаза, досадливо цокнул языком – но терпеливо выслушал её и помог дельным советом. А исследованием своим Фогарта увлеклась не на шутку – так, что когда Сидше вошёл в навигаторскую, подумала сперва, что ему-то точно по силам догнать садхам на дирижабле, а уже потом – что глаза у него похожи на полированный обсидиан и очень, очень красивые.
«Правильно учитель говорил – наука укрепляет разум», – решила она.
Но от капитана на всякий случай отодвинулась в самый угол, к приборам, и записями отгородилась для верности, потому что рядом с ним становилось не только сладко, но и страшно. Казалось, что если они и впрямь сделают шаг навстречу друг другу – то что-то изменится необратимо…
«И учителя я никогда не найду».
Последняя мысль, иррациональная, но прилипчивая, напугала её до взмокших ладоней.
– Садхам! – воскликнула Фог, с облегчением различив у горизонта багровую дымку. – Сможешь его догнать?
– Отчего нет, красавица, – улыбнулся Сидше, точно они прогуливались на базаре и она попросила его купить красивую заколку для волос. – Крюк это небольшой. Нам надо в Ашраб успеть быстрее, чем посланцы от михрани, но даже всадники-арафи передвигаются по пустыне втрое медленнее, чем дирижабль. А если сравнить с моей возлюбленной «Штеррой» – так и вчетверо… Хочешь садхам – будет тебе садхам.
Сказал – и обжёг взглядом через плечо.
Фог бросило в жар.
Пустынный вихрь точно взаправду чувствовал, что его преследуют, – и метался над дюнами, как загнанный зверь. При взгляде сверху он действительно изрядно напоминал змею – или живую реку, текущую меж дюнами. Погоня длилась почти три часа, пока наконец неподалёку от маленького оазиса Сидше не заметил торговый караван… садхам, казалось, тоже заметил – и устремился к нему, на глазах разрастаясь ввысь и вширь.
– Быстрей, быстрей! – азартно поторапливала Фог дирижабль, не отводя взгляда от красного песка. – Давайте-ка полетим наперерез ему. Он ведь к каравану ползёт? Вот между ними и вклинимся!
– Непростая задача.
– Но ты же можешь?
Сидше только усмехнулся в ответ.
Он перевёл регуляторы в верхнее положение, тронул рычаги – и «Штерра» загудела на низкой-низкой ноте. Морт текла по направляющим жилам, едва не выплёскиваясь наружу; кристаллы и капсулы с мирцитом сияли так, что глазам больно стало. Фогарта даже пошатнулась, чудом удержавшись на ногах, когда воздушный корабль резко набрал скорость.
– А дирижабль выдержит? – вырвалось у неё.
– Недолго, – откликнулся Сидше коротко и, сосредоточенно нахмурившись, сдвинул регуляторы чуть ниже. – Главное – соблюдать баланс между дозволенным и недозволенным. Это и отличает хороших капитанов от плохих… И исключительных – от просто хороших.
И всё-таки они успели – очутились аккурат над караваном, когда от садхама их отделяла жалкая тысяча шагов.
– Побудьте здесь! – крикнула Фог, надвигая окулюс на глаза и выскакивая из навигаторской. – Вихрь вас не достанет! А я мигом вниз и обратно!
– Ты – куда? – донеслось от штурвала. – Эй, красавица!
– Проверю – и вернусь!
По пути она едва не сбила с ног заспанного и ничего не понимающего Сэрима, но даже не остановилась, чтобы объясниться: время поджимало. Стена из красного песка приближалась стремительно.
«Я ведь успею?»
Откинуть люк в одиночку оказалось непросто – обычно это делал силач Март. Но стоило добавить немного морт, и крышка сама отскочила, едва не вывернув петли с корнем. Фогарта скинула вниз верёвочную лестницу, укрепила её – и принялась торопливо спускаться.
«Слишком медленно, – вертелось в голове. – Слишком медленно… А если так?»
Разжав руки, она камнем рухнула вниз.
Сердце рванулось к горлу.
На одно мгновение, бесконечно долгое, паника захватила её целиком. С трудом удалось сосредоточиться не на приближающихся песках, а на собственной силе, сгустить под собою морт, точно подушку, замедляя падение…
Фог уже приходилось делать нечто подобное, когда она спускалась с тхарга или спрыгивала с крыши, закончив чинить кровлю. Но никогда ей не доводилось испытывать свои силы на такой высоте! «Штерра» в небесах сделалась маленькой, точно игрушечной, зато можно уже было различить широко распахнутые в изумлении глаза у караванщика, спешно устанавливающего защитный полог от вихря.
Фонтаном взметнулся песок; колени слегка подогнулись, на секунду ослабев – и только.
– Не бойтесь! – крикнула Фог на торговом наречии, обернувшись к купцу, опасливо выглядывающему из-под полога. – Я учёная-киморт, хочу кое-что проверить… Гхм, – кашлянула она, заметив, как забеспокоились люди из каравана. – То есть возрадуйтесь, несчастные, ибо вы удостоились великой чести – узреть, как киморт из Ишмирата усмиряет садхам!
Опасение сменилось откровенным недоверием.
Гордо подобрав подол длинноватой хисты, Фог решительно направилась в сторону вихря.
«Теперь лишь бы не опозориться».
Наблюдая за садхамом с высоты, она не раз замечала, что дополнительное ускорение песчинкам придаёт морт. Потоки энергии, стремительные и подвижные, пронизывали толщу пыльного облака и дополнительно разгоняли частички. Именно поэтому внутри вихря кимортам становилось особенно трудно дышать: такая концентрация силы в одном месте оглушала. Нечто подобное можно было ощутить, приблизившись к лаборатории Алаойша, когда он целиком погружался в исследование и отрешался от окружающего мира. Даже Дёран, обычный человек, в такие моменты морщился, точно от головной боли, и предлагал прогуляться на свежем воздухе… И подобным же образом Фогарта обезвредила ловушки в доме михрани: сгустила морт до предела и вложила не стремление даже – ощущение всемогущества и безопасности.
Садхам же был пропитан ужасом и безнадёжностью.
«Это всего лишь морт, – стучало в висках, пока багровый вихрь пожирал пески, с каждым мгновением становясь больше, страшнее, злее. – Это морт, а значит, киморту она повредить не может».
И ещё думалось:
«Лишь бы не спугнуть».
И когда до текучей, изменчивой, прожорливой громады оставалось полтора десятка шагов, Фог одним колоссальным усилием резко сгустила энергию вокруг себя – и толкнула вперёд, разрубая садхам пополам, точно клинком.
Стало вдруг очень тихо, точно кто-то прижал ладони к её ушам.
Яростная буря ослабела, превращаясь в колкий и неприятный, но не смертельный ветер, обычный для пустыни в это время дня. А песчинки, секунду назад ещё багровые, как запёкшаяся кровь, выцвели разом до тёплого янтарного цвета, в тон барханам вокруг. Они кружились медленно, точно в толще воды, преодолевая невидимое сопротивление, и за их беспорядочным на первый взгляд мельтешением прослеживалась структура, сложная и прекрасная.
– Каркас… – прошептала Фог, вглядываясь в пересечения линий сквозь стёкла окулюса. – Нет, не каркас. Крылья?
Песчинки задрожали – и начали плавно подниматься вверх, словно их что-то притягивало к небу; ощущение давящей безнадёжности, исчезнувшее было, снова появилось, хоть и слабее, чем прежде.
«Сейчас или никогда».
Не размышляя больше, чтоб не испугаться и не отступить, она стянула всю морт, до какой смогла дотянуться, – и обрушила на вихрь. Затейливая структура, заставляющая песок кружиться, лететь, впиваться в беззащитную плоть, в одно мгновение рухнула, сложилась внутрь себя же, стянулась к уязвимой сердцевине, дрожащей, как живое существо.
«Вот и оно».
Фогарта глубоко вдохнула – и сомкнула морт вокруг своей жертвы, подобно тому как сжимается детский кулак вокруг неосторожного мотылька.
Когда песчинки осыпались вниз и она сумела приблизиться к своему трофею, то с изумлением обнаружила внутри прозрачной сферы-ловушки тёмно-красную безногую ящерку с ярко-розовым гребнем на голове. Из спины у неё выходило две пары крыльев, но на расстоянии ладони от гибкого тельца они размывались туманом, в котором быстро кружились алые частички кварца.
– А такие кристаллы хорошо проводят морт, – пробормотала она, сжимая сферу ладонями. – Вот ты какой, садхам… Надо же, и глазки жёлтенькие. Живой, и впрямь. У-у, как щуришься смешно… А чем ты питаешься? Наверное, страхом, чем же ещё. Голодный остался, поди.
Сюсюкая так, словно со щенком-несмышлёнышем, Фог сама не заметила, как вернулась к каравану. Купец, его охрана, проводник и две служанки – все таращились из-под полога, не удосужившись даже его застегнуть, а где-то в тёмных, душных глубинах импровизированного шатра жалобно ворчали и шипели тхарги.
Когда взгляды разом скрестились на ней, она немного смутилась – и, выпрямив ещё сильнее спину, гордо вздёрнула подбородок.
Безногая ящерка в прозрачной сфере заинтересованно пошевелилась – страх и впрямь был зверьку по вкусу.
– Это садхам. Никто ведь не возражает, если я его забираю? – спросила Фог, отчаянно стараясь не сорваться на писк от волнения. Сердце колотилось где-то в горле. – Нет? Вот и славно. Доброго пути, уважаемые, а я, пожалуй, вернусь на дирижабль.
«…пока Сэрим сам за мной сюда не спрыгнул и за уши не оттаскал».
На борту «Штерры» красная ящерка-садхам произвела фурор. Никто сперва и не поверил, что это и есть безжалостный вихрь, способный пожрать целый караван, если проводник вовремя не приметит опасность и не развернёт защитный полог. Она сонно щурила жёлтые глаза, ворочалась с боку на бок, пока наконец не свернулась клубком, выставив наружу только чешуйчатый хвост-стрелку, и не уснула.
Сэрим же был настолько поражён безрассудством Фогарты, что даже браниться не стал, только скорчил страшную рожу и ушёл выпрашивать у Марта крепкую северную выпивку.
Что же касалось Сидше, то ему добыча понравилась – и немудрено, ведь контрабандисты умели ценить редкости.
– Теперь я верю, что ты учёная-киморт, – усмехнулся он, но в его интонациях сквозило неподдельное уважение, и Фог почувствовала себя польщённой.
– Можно подумать, что ты часто с кимортами знался, – буркнула она, скрывая гордость.
– Частенько случалось, – последовал спокойный ответ. – Дуэса Шин-раг путешествовала на юг несколько раз в год, обычно до Ашраба, и оставалась там на несколько месяцев. Иногда одна, иногда с приятелями. Особенно часто её сопровождали двое: высокий седовласый мужчина в багряных одеждах и женщина, одетая по-мужски, с изумрудами в волосах. Правда, из своих кают они не выходили даже затем, чтобы перекусить, а меня считали чем-то вроде говорящего зверька, обученного им прислуживать.
«А Дуэса тоже ночевала с тобой, когда путешествовала одна?» – едва не вырвалось у Фогарты, но она вовремя прикусила язык – и заставила себя мысленно вернуться к сказанному.
– Несколько раз в год… В цехе она о своих отлучках не распространялась. Странное дело. У неё друзья в Ашрабе?
– Не думаю, – качнул головой Сидше. И опустил ресницы, явно задумываясь уже всерьёз. Из голоса его исчезла игривость, зато появились холодные, точно металлические нотки, от которых кровь стыла в жилах. – Стыдно признаться, но я никогда не размышлял о том, что ей нужно на юге. Впервые она попросила меня привезти её в Город Ста Чудес, когда мне едва минуло двадцать. Я ещё не выплатил долг за «Штерру», а Дуэса, как и все киморты, была щедра… По прибытии она почти сразу направлялась либо в конклав, либо следовала дальше, за городские стены, в сторону рудников, где добывают мирцит. Возможно, её интересовала торговля… Ах, да, – нахмурился он. – Дважды Дуэса прибывала в Ашраб вместе с ребёнком, а возвращалась одна.
В свете того, что раньше рассказал Халиль-Утар арх Ташир, прозвучало это зловеще.
– Ты не интересовался у неё, куда пропали дети? – спросила Фог чуть резче, чем хотела. – Ну, то есть… Не то чтобы я подозреваю её в злом умысле… то есть, конечно, подозреваю, но подозрения – одно, а обвинения – совсем другое, и…
– Пятнадцать лет назад я не задавал Дуэсе Шин-раг никаких вопросов, – мягко ответил он, блекло улыбнувшись. – Принцесса по крови, состоявшая в родстве с самим Великим ишмой, киморт и чарующая красавица снизошла до простого контрабандиста. Любопытство – последнее, что я испытывал в её присутствии… И шрама на спине у меня ещё не было. Впрочем, пока довольно об этом, – прервал он сам себя. – Что думаешь сделать со своей добычей?
– Отпущу, – растерянно произнесла Фог, думая о том, что Сидше был младше её самой, когда познакомился с Дуэсой. Молодой капитан… а возможно, в те годы – только помощник капитана, вернувшийся из первого своего путешествия и обнаруживший, что его дом опустел, а очаг навеки остыл. Какой тогда предстала перед глазами юнца бессмертная чаровница-киморт? И сколько лет ему было тогда – двадцать? Восемнадцать? Или всего лишь шестнадцать? – Вот только выберу подходящее время и место.
– А если он не захочет уходить?
Слова прозвучали так тихо, что больше походили на обман слуха.
– Что?..
– Ничего, – ответил Сидше, отворачиваясь. – Следи за тем, чтоб твой питомец не натворил бед на дирижабле, госпожа моего сердца. «Штерра» только выглядит сильной; на самом деле она довольно хрупкая.
Вопреки подозрениям, почти никаких неприятностей садхам не доставил. Изолированный и от песков, и от потоков морт, большую часть дня он тихонько дремал, свернувшись клубком в центре своей тюрьмы. Только однажды посреди ночи Сэрим, донельзя сердитый, вошёл в капитанскую каюту, с размаху хлопнул по прозрачной сфере, как по мячу, и рявкнул:
– Только попробуй ещё раз так сделать! – и попытался было уже уйти, но тут на потолке заворочалась разбуженная Фогарта:
– Что он сделал?
– Страх во сне наслал, – неохотно ответил Сэрим. – Ты спи, до рассвета ещё два часа. Завтра в Ашраб прибываем, отдохнуть надо.
Уже когда он ушёл, Фог запоздало вспомнила, что Сидше, отправляясь сменить в навигаторской Чирре, всегда запирал дверь каюты, и открыть её можно было или изнутри, или особым капитанским ключом.
«Может, просто забыл в этот раз?»
Как бы то ни было, с тех пор ящерка не шалила. Привыкнув к скудным и редким трапезам в пустыне, от голода она не страдала и признаков истощения не выказывала. Дирижабль тем временем постепенно приближался к Ашрабу, и уже следующим утром на горизонте завиднелись городские стены в окружении садов, лучше и нагляднее всего демонстрирующих незамысловатую истину: столица процветала.
А причина была простой – воды здесь хватало всем.
Говорят, что до опустошительной пятидневной войны, случившейся почти полтысячелетия тому назад, южные земли выглядели совсем иначе. В отличие от Ишмирата, расположенного на равнинах, где не добывали ни металлов, ни драгоценных камней, ни мирцита, необходимого для кимортов и мастеров, здешние недра были богатыми – и щедрыми. Кое-где жилы выходили прямо на поверхность, копни немного – и сокровища твои. Южане диктовали свою волю целому миру; их дворцы подпирали небеса, армия считалась непревзойдённой, редкие вина ценились больше золота… А что до золота, то до сих пор лорга при восхождении на престол надевал драгоценный венец из переплетения металлических листьев и трав, украшенный россыпью редких опалов, похожих на разноцветную росу. И мало кто знал, что северная корона выкована на юге.
Однако жизнь показала, что даже самое могущественное государство может исчезнуть с лица земли за одну ночь.
Достоверных записей о тех временах почти не осталось, а уж очевидцев – тем более. Но сейчас принято было считать, что война тогда началась из-за одного особенного рудника. В ишмиратских свитках, хранящихся в дворцовой библиотеке, говорилось: «…извлекли мирцит необычайной чистоты, и кто владел им – тот владел бы целым светом» . Началась междоусобица, и киморты, связанные родственными узами с местными правителями, не остались в стороне.
Морт же не терпит, когда дети её идут друг против друга в кровавой схватке.
Схлестнулись мощные потоки, наделённые разными, но одинаково злыми стремлениями, – и разразилась катастрофа.
За следующие пять дней южные горы обратились в песок, бурные реки иссякли, города оказались стёрты с лица земли, а сокровища стали пылью. Из полусотни мирцитовых рудников уцелели три, и самым богатым из них считался тот, что располагался за Ашрабом. Оттого и возрождение страны началось именно отсюда. Те немногие киморты, кто сумел выжить в бойне, вернули в город воду, возвели стены, проложили дорогу до месторождения… Увы, в то время потоки морт над песками были нестабильны – и губительны для тех, кто умел манипулировать морт. Тогда-то и прозвали пустыню Землёй злых чудес. Не десять и не двадцать лет минуло, прежде чем морт успокоилась, а эстры и киморты смогли жить здесь подолгу.
Одарённые дети же не рождались до сих пор.
После войны прежние регалии не стоили уже ничего. Хотя всадники-арафи и возводили родословную к старым царским семьям и грозились срубить голову всякому, кто в их присутствии не проявлял должного почтения, настоящую силу получили купцы. Средоточием власти, её сердцем, был конклав, а располагался он именно в Ашрабе; пожалуй, соперничать с конклавом по влиятельности мог только храм, но простые жрецы предпочитали не вмешиваться в мирские дела напрямую – за редким исключением. Верхушка же храма с купцами обычно сотрудничала, а не враждовала, и несколько жрецов-наблюдателей постоянно состояли в конклаве на особом положении.
– Пять сотен богатых торговых семей правят пустыней, – рассказывал Сидше, склонившись к уху Фог. – Видишь разноцветные полотна с затейливой вышивкой, что украшают городские стены? То гербы этих уважаемых людей. От каждых десяти семей выбирается один представитель в конклаве; он выступает от их лица и зорко следит за тем, чтобы интересы их не нарушались. А из этих пятидесяти особо выделяются пять человек: двое ведают войсками, один – дорогами и источниками, расположенными у главных торговых путей, ещё один – налогами, а последний приглядывает за мирцитовыми рудниками. Важное дело: мирцит – единственное, в чём южные земли до сих пор превосходят и Ишмират, и Север.
Стены вокруг Ашраба украшались не только гербами, но и драгоценной мозаикой, и причудливой резьбой; да и сам камень, из которого они были сложены, притягивал взгляды – бледно-розовый, прохладно-голубой, зеленоватый, тёплый желтоватый, серый, лиловый и ослепительно-белый… Плиты чередовались так, что издали чудилось, будто цвета мерцают и переливаются, словно пыльца на крылышках мотылька. Сотни дирижаблей парили над столицей; высокие швартовочные шпили, казалось, пронзали небо, а запах от густых тенистых садов разносился на два дня пути от города и, как рассказывали, сводил с ума неподготовленных странников, считавших, что аромат мерещится им среди бесконечных дюн.
– Красиво, – зачарованно выдохнула Фогарта, по-детски прижимаясь лбом к стеклу. – Почти как в Шимре, только жарко.
– Не вздумай это в Ашрабе ляпнуть, – мрачно предупредил Сэрим, который сидел в кресле пилота выпрямившись так, словно он палку проглотил. – Здешние жители очень гордятся своей столицей и считают, что равных ей нет. Оттого и называют её Городом Ста Чудес. Скажешь, что Шимра лучше – станешь их врагом навеки.
– Тогда я просто это подумаю, – согласилась Фог легко. – А та женщина из конклава, к которой мы летим, какие семьи представляет?
Немного страшновато было услышать, что, к примеру, она из рода Ташир, но Сэрим только головой качнул:
– Никакие. Вещая Госпожа, прекрасная Унна – жрица. В конклав она вошла, потому что много лет возглавляла храм в Ашрабе и заработала беспримерное уважение среди простого люда, а ныне в её ведении все дороги и источники. Мало кто может сравниться с ней по влиятельности, разве что хозяева рудников. Если бы за торговлей кимортами стояла она – легче было бы сразу сдаться.
– Правда?
Сэрим скосил на неё взгляд, сделал страдальческое лицо и всё-таки ответил:
– Нет. С твоим-то упрямством впору против целого юга в одиночку идти, и не знаю, кто тогда победит… Эй, капитан, ты бы дал передохнуть этому старому человеку, – жалобно добавил он, обернувшись к Сидше. – Над пустыней дирижабль вести и за приборами следить я ещё могу, но над столицей… Здесь же одни шпили кругом!
– Этот старый человек слишком дурного мнения о себе, – ответил тот невозмутимо. – Многих молодых пилотов довелось мне обучать, однако ни один не мог похвалиться ни столь цепкой памятью, ни глазами, подмечающими малейшее отклонение от нужной высоты, ни чуткими пальцами, которые твёрдо направляют дирижабль верным курсом…
– Так мне и мозгов хватает, чтоб понять: любых достоинств мало там, где нужен опыт, – поспешно прервал его Сэрим, при виде быстро приближающихся городских стен покрывшийся испариной. – Какое такое зло я тебе сделал? Не меня, так «Штерру» свою пожалей.
– О, не стоит искать подвоха там, где его нет, – скрестил Сидше руки на груди. В глазах его плясали смешинки. – Впрочем, не скрою, пилотов мне сейчас не хватает, а за одну царапину на гондоле справедливое возмещение – три серебряных монеты за починку и одна золотая за риск. За год, пожалуй, отработать можно, плачу я щедро…
– Пощады! Пощады! Чтоб меня на месте разразило, если я ещё раз против тебя дурное слово скажу!
– Значит, «ещё раз»?
– Ох, длинный мой язык…
Затягивать шутку Сидше не стал и вскоре сменил Сэрима в кресле пилота.
В город их пустили без досмотра, стража даже отсалютовала с земли пиками в знак приветствия: похоже, что «Штерру» и впрямь хорошо здесь знали. Внутри кольца стен скорость пришлось сбросить. Кроме других дирижаблей на пути то и дело возникали и другие препятствия: воздушные змеи, тонкие дворцовые шпили с затейливыми флюгерами и – это особенно поразило Фог – фейерверки. Один такой залп едва не угодил в баллон, и только чудом удалось избежать катастрофы. Сидше тогда пришлось резко уйти вверх, и он что-то процедил сквозь зубы на незнакомом наречии, грубом, точно лающем.
Сэрим восхищённо задрал брови и попросил повторить, получил в ответ жгучий взгляд и благоразумно спрятался за Фогарту.
В остальном же обошлось без неприятных сюрпризов. Причалил дирижабль не к одной из монументальных городских мачт, а к небольшой, расположенной за скромным особняком в южной части Ашраба. Хозяин, старик с клочковатой бородой, облачённый в бледно-жёлтые одежды, лично вышел встречать гостей – вместе с прислугой и домочадцами. Сидше он беспрестанно кланялся и называл его «архам», что значило «отец» или «покровитель» и из его уст звучало презабавно.
– Признайся, чем ты запугал почтенного торговца, – хмыкнул Сэрим, когда они покинули радушного хозяина, с трудом отказавшись от торжественного застолья в честь «архама». – Он на тебя смотрел как на идола.
– Мне тоже интересно, – быстро влезла в диалог Фогарта, заметив, как выразительно дёрнулась точёная бровь. – По возрасту, скорее, ты его должен «отцом» звать.
– О, ничего особенного, – ответил Сидше. – Однажды заметил на пути между Шуду и Ашрабом, как всадники преследуют небольшой караван с гербами некоего уважаемого семейства, спустил «Штерру» пониже и предложил свою помощь.
– Проявил благородство? – понимающе кивнул Сэрим, приглаживая пятернёй всклокоченную шевелюру и одновременно пытаясь увернуться от вереницы дюжих слуг-водоносов, каждый из которых тащил на своём горбу целую бочку. – Да куда вы прёте-то, глаз, что ли, нету? Гляньте-ка, и правда нету, ох, что делается…
– Скорее, благоразумие: подумал, что для контрабандиста выгодно иметь знакомства в конклаве, – спокойно возразил он. – Однако то было десять лет назад, а ныне семейство это изрядно подрастеряло и богатства, и власть… Мы почти пришли. Вот храм Пяти Ветров, величайший на юге. Воистину он считается одним из чудес Ашраба.
Фог посмотрела в указанном направлении – и обомлела.
Столичный храм действительно поражал воображение. Больше всего он напоминал диковинный сад среди скал – остроконечные пики башен, беседки, полукруглые балконы, похожие на полураскрытые бумажные веера, и воздушные купола, точно парившие в воздухе… Отдельные колонны напоминали стволы деревьев, а широкие террасы, выступающие над ними, – пышные кроны. Сходство довершалось украшавшей их мозаикой цвета молодой листвы и зеленовато-прозрачной кровлей, ячеистой, как рыбья чешуя. Облицовка стен имитировала кору: нежные янтарные оттенки, глубокие коричневые и даже серовато-чёрные с искусной имитацией трещин и рельефа. Настоящие же деревья казались на фоне храма крошечными, точно игрушечными…
…А ещё разносился по округе тонкий, тихий звон тысяч и тысяч ветряных колокольчиков.
– Изумительно, – выдохнула Фогарта, сдвигая со лба на переносицу окулюс. – Как это сделано? Оттенки такие тёмные, неужели крыша не нагревается? Ах, нет, не нагревается – там мирцитовые капсулы в каждом шпиле. Похоже, не один киморт работал… и даже не двое. И работа старая, хитрая, так сейчас не делают. Вы только посмотрите на эти потоки!
– Одно слово – учёная, – выразительно задрал брови Сэрим. – Как мы, по-твоему, посмотреть должны на то, что увидеть не можем?
– И впрямь. Неловко вышло… – смутилась она. И, чтоб скрыть замешательство, попыталась направить разговор в другое русло: – Интересно, а в храм с сундуком пустят?
Повисла странная пауза.
– С сундуком? – осторожно спросил Сидше, явно прилагая немало усилий, чтобы сохранить безмятежное выражение лица.
Фог густо покраснела – и обернулась, указывая назад:
– Ну, я подумала, что ему одному будет грустно, он ведь ко мне привык… Да и надо было ведь куда-то положить сферу с садхамом, не оставлять же её на «Штерре»…
В том конце улицы, откуда они только что свернули, действительно парил над мостовой сундук, робко пытаясь спрятаться за невозмутимым бронзовокожим лоточником, торгующим охлаждённым чаем на разлив.
Сэрим спрятал лицо в ладонях, бессовестно похрюкивая; Сидше небрежным и очень естественным жестом завёл руки за спину и тайком ущипнул себя за запястье.
– То есть того смертоносного, беспредельно опасного змея ты тоже с собой взяла, ясноокая госпожа?
– Чисто технически садхам – скорее ящерица…
– Это, разумеется, всё меняет.
Он не позволил себе ни одного осуждающего взгляда, ни малейшей толики насмешки в голосе, но Фог многое бы отдала, чтоб на месте провалиться сквозь землю.
Но, несмотря на все опасения, никто не стал чинить им препоны на входе. Отловив одного из молодых жрецов, подметающих дорожки вокруг храма, Сэрим достал из кармана позеленевшую от времени медную монетку.
«Маловато для взятки», – пронеслось в голове, но тут жрец сложным образом переплёл пальцы, склонился в вежливом полупоклоне – и попросил следовать за ним.
Монетка же бесследно исчезла в складках одежды – так же незаметно, как и появилась.
Под сводами храма было сумрачно и прохладно; звон колокольчиков звучал так же тихо и мелодично, как и снаружи, словно доносился откуда-то издали. При всём изяществе внутреннего убранства само строение изрядно напоминало крепость, готовую к обороне: узкие оконца, коридоры, которые легко перекрыть массивными дверями, а над входом в каждый зал – неширокие потайные балконы, где мог без труда бы спрятаться человек со стреломётом…
И, как вскоре выяснилось, хватало здесь и секретных проходов, которые начинались в самых неожиданных местах – и приводили в укромные подземелья.
– Храм строили киморты через полвека после войны, – шёпотом пояснил Сэрим, любовно оглаживая древнюю каменную кладку в арке. – О конклаве никто тогда и слыхом не слыхивал, зато кровожадных культов в пустыне расплодилось множество. Когда голод и мор стоят у порога, то люди быстро скатываются к дикости… Только взгляд отведёшь – и внуки вчерашних меценатов, покровителей наук и искусств, уже поклоняются зыбучим пескам и скармливают им неугодных, а в горестях и невзгодах обвиняют «колдунов» – и непременно отыскивают их поблизости. Храм тогда возводили на совесть, чтоб можно было укрыться не только от садхама или, скажем, испепеляющего дождя, но и от набега варваров. Ну, а украшали его потом, почти сто лет спустя.
Фог так заслушалась, что едва не врезалась лбом в светильник, и Сидше чудом успел подхватить её под локоть и утянуть на полшага в сторону.
– Кровожадные культы! – восхищённо качнула она головой. – Мне о них раньше читать не довелось… Здесь сохранились летописи?
Сэрим отчего-то смутился и замешкался с ответом:
– Может, и сохранились. Но я, э-э, полагался на свидетельства очевидцев…
– Очевидцев?
Повисла пауза; в наступившей тишине звуки шагов отдавались эхом особенно гулко, и слышно было, как позвякивают склянки в недрах сундука.
– Их потомков, – твёрдо исправился Сэрим и неловко взъерошил волосы на затылке. – Во многих оазисах истории передаются изустно, от отца к сыну. Но верить им можно! О, а вот мы и пришли! Ведь правда?
– Уважаемый гость абсолютно прав, – улыбнулся жрец; на фоне светлых одеяний, вышитых серебром, его кожа казалась чёрной, как полированный обсидиан. – Прошу, ступайте через эти двери: Вещая Госпожа ожидает вас с нетерпением.
«Уже? – успела подумать Фогарта. – Откуда она узнала? Неужто и впрямь будущее предвидит?»
Но озвучить это, по счастью, не успела.
… помещение, где они очутились, совершенно точно располагалось на изрядной глубине, однако его заливал яркий солнечный свет. С ходу удалось насчитать почти полтора десятка дверей и ширм, но вели они куда-либо или были обманками, определить не получилось. Пространство рассекали на части несколько высоких шкафов, буквально доверху заваленных свитками и рукописями, и расписных перегородок, изображающих сцены из священной книги: вот Благодатный Ветер Дождей дарует урожай, вот Ветер Карающий иссекает войско завоевателей, вот Справедливый Ветер взвешивает на весах правду и ложь… Хозяйка этого места и сама напоминала не живого человека, а картину: неподвижно застывшая фигура в струящихся алых одеяниях и с притороченным к поясу ритуальным кинжалом. Волосы над большим лбом были тщательно убраны под покрывало, оставляя на виду лишь два глянцевитых тёмных локона, перевитых с цепочками. Тонкий нос с лёгкой горбинкой и острый подбородок напоминали бы о северной крови, если б не цвет кожи – угольно-чёрный, красиво оттенённый золотистой краской на губах и в уголках глаз, непроглядных, будто южная ночь под беззвёздным небом. Она была невероятно красивой и властной, эта женщина, которой с виду никто не дал бы больше сорока, несмотря на проблеск седины в волосах и глубокую морщину между бровей.
А ещё с первого взгляда и без лишних пояснений становилось ясно, что служение жрица начинала у алтаря Ветра Карающего.
Тем не менее заговорила она первой.
– Значит, та самая Фогарта Избавительница, – золотистые губы тронула улыбка. – Или теперь следует называть тебя Фогартой Освободительницей?
«Откуда она знает?» – пронеслось в голове паническое. Но почти сразу же Фог осознала, что стыдиться ей нечего – и что сказано это было по-доброму, хоть и с иронией, а потому дерзко ответила, шагнув вперёд:
– Вижу, слава летит впереди меня. Что ж, рада знакомству. А вы, наверное, и есть Унна… ой! – прикусила она язык, налетев мизинцем на угол шкафа, и согнулась, держась за ногу. – Вот же… то есть я…
Жрица, к её чести, сумела удержать торжественное выражение лица и царственно кивнуть:
– Юность всегда тороплива, ничего постыдного в этом нет. Настар, принеси-ка лёд и целебную мазь, – сказала она кому-то через плечо, и только тогда стало ясно, что в комнате присутствует ещё один человек, рослый мужчина неопределённых лет с аккуратной бородкой и тёмными глазами ишмиратца, но светловолосый и веснушчатый, как северянин. Уходя, он вскользь поцеловал руку Унны; от глаз Фогарты это не ускользнуло, и удивление ей скрыть не удалось. – Говори, дитя. И присаживайся, а то углов здесь много – опасное место для порывистого ребёнка.
На подушки Фог уселась пунцовая, но всё-таки нашла в себе силы выдавить:
– А тот мужчина в одеждах жреца, он ваш, ну, помощник?
– Любовник, – усмехнулась Унна, явно позабавленная. – А что? Ни в одной святой книге не сказано, что жрицам нельзя иметь возлюбленных.
– Или о том, что кимортам нельзя становиться жрецами, – кашлянув, вклинился в разговор Сэрим и плюхнулся на подушки рядом, доставая из сумы кипу документов. – Вот, взгляните-ка, почтенная. Это то самое, о чём я весточку отправлял.
– Там есть выписки из учётных книг и свидетельство купца по имени Халиль-Утар арх Ташир, – быстро добавила Фогарта, жалея, что не удосужилась переписать свою часть бумаг поаккуратнее. – И от Ачира кое-что… ну, вы слышали про Ачира из Кашима ведь, да?
– Слыхала, – откликнулась жрица, нахмурившись. – Настар, принеси-ка мне… Ах, да, он же вышел.
Она углубилась в чтение так, что не заметила даже, как вернулся её любовник – с сосудом, полным льда, и с лекарством. Содержание документов ей явно не понравилось: хищные позолоченные ногти то барабанили по низкому столику, то терзали край одежд, а красивые губы кривились. Жрица просмотрела бумаги дважды: сначала торопливо и сердито, а затем медленно, вдумчиво, и лишь затем отложила их в сторону, продолжая безотчётно придерживать кончиками пальцев.
– Рабство всегда представлялось мне злом, – произнесла она негромко. – Когда человека – неважно, по какой причине – низводят до вещи, это развращает. Те, кто сейчас обладает властью, считают, что презирают они лишь рабов… Глупость. Друг к другу они точно так же относятся. Сегодня два купца хлопают друг друга по плечам и зовут братьями, но если завтра один из них окажется в клетке за долги – и никто ему и руки не протянет, включая давешних приятелей. Как будто человек, проданный в рабство, лишается всех чувств, не ощущает боли, перестаёт быть равным, превращается в говорящее животное. Абсурд! Как если бы один ценился меньше другого из-за… из-за… да хотя бы из-за светлых волос или чёрных глаз! Рабство – зло, – повторила она, покачав головой. – Люди, лишённые надежды на будущее, лишаются и последнего достоинства. Многие рабы уже не стремятся к свободе, а лишь хотят продать себя подороже. Видели ли вы слепых водоносов в городе? А вышивальщиц, у которых изуродована одна нога так, что они не могут сами ходить? А евнухов-скопцов? А знаете ли вы, что многие рабы добровольно предлагают себя изуродовать – ведь на их работе это не сказывается, а хозяин может не беспокоиться о том, что слепец и хромоножка сбегут и введут его в убыток. Те же, кто метит в евнухи, ради какой-никакой власти и сытой жизни сами себя оскопить готовы. Это ли не страшно?
У Фог язык к нёбу точно присох.
– Я… я не знала, – ответила она, чувствуя себя отчего-то виноватой.
– И хорошо, – вздохнула жрица, разворошив бумаги. – Что же до торговли кимортами, то это страшно вдвойне. Если власть над обычным человеком так развращает, что же чувствует тот, кто заполучил киморта, подобного божеству? Чего может возжелать такой «хозяин»? На что замахнуться? И как он употребит свою власть? Ладно ещё для гаремных утех, но ведь киморт, пусть и со сломленной волей, способен необратимо изменить мир – или исказить. Пустыня вокруг не даст забыть об этом… Впрочем, я слишком увлеклась, – оборвала она сама себя. – Что толку в рассуждениях о морали, когда нужны действия? Начнём-ка с малого. Настар, помоги гостье с её ушибом – не дело, если нога опухнет.
Фогарта хотела запротестовать – мол, само заживёт, но тут увидела, как сосуд со льдом парит в воздухе, а потоки морт изящно обвиваются вокруг него, удерживая в воздухе и сохраняя низкую температуру.
– Так вы киморт? – восхищённо выпалила она. – Ой, а я думала, что киморты в пустыне не живут! Столько городов обошла – и ни одного не встретила. Только в Шуду эстру видела на базаре.
– Многие эстры попадают сюда после сброса, но пустыня жестока. Не успеешь обратиться к спутнику – расстанешься с жизнью, – ответил Настар. Голос у него оказался приятный, хоть и довольно высокий для мужчины. – Ишмиратцы странствовать не любят, а северяне… нас мало. Я прибыл в Ашраб пятьдесят лет назад, чтобы изучать чудеса пустыни, но встретил Унну, полюбил и остался в храме.
«Пятьдесят лет!» – пронеслось в голове.
Жрица не выглядела старше сорока; скорее всего, возлюбленный поддерживал её молодость своими силами. Фогарте раньше приходилось слышать о подобных случаях, но наблюдать воочию – ещё никогда. В полнейшем замешательстве она позволила снять с ушибленной ноги сандалию и лишь затем осознала с запозданием, что изящные руки, которые за ней ухаживают, принадлежат не северянину.
Сидше мягко, но непреклонно оттеснил в сторону любовника жрицы и забрал у него склянку с лекарством; прикосновения тонких пальцев были невесомыми, мазь сильно холодила, но Фог всё равно бросило в жар.
«И все это видят».
– Как я говорила уже, ни одна священная книга не запрещает любовь, – произнесла Унна, улыбнувшись, точно разгадала её мысли. – И, как верно заметил Сэрим, ничто не мешает киморту стать жрецом. Если Карающий Ветер послал мне такого спутника – значит, Ветру было угодно, чтоб этот клинок, – она похлопала по кинжалу у себя на поясе, – послужил ему дольше, чем отмерено простому человеку.
Сидше продолжал осторожно, самыми кончиками пальцев втирать лекарство; он ни разу не позволил себе скользнуть взглядом выше щиколотки, но всё равно казалось, что хиста слишком коротка, а нижние платья чересчур тонки.
«Спасибо, дальше я сама», – хотела сказать Фог, но вместо этого отчего-то произнесла дурацким голосом, странно взрослым и хрипловатым:
– Там сбоку ещё болит… Наверное, тоже ударилась. Унна, что делать? Начинать войну с работорговцами?
Некоторое время царила полная тишина; все смотрели куда угодно, только не на ловкие пальцы, ласкающие лодыжку, но воздух был буквально пропитан напряжением, точно перед грозой. А затем жрица пожала плечами и ответила как ни в чём не бывало.
– Боюсь, что новая война станет для пустыни последней. Но припугнуть тех, кто зарвался, и преподать урок остальным не помешает… Дай мне несколько дней. Имена, упомянутые в бумагах, я знаю, однако надо сперва выяснить, куда эти люди могли увезти проданных кимортов. Пока жди; вскоре я пришлю за тобой своего человека и отвечу на все вопросы… если он, конечно, вытерпит и не найдёт тебя первым раньше, – добавила она тихо, качнув головой.
– Что? – недоумённо откликнулась Фог.
Но жрица точно не услышала вопрос, лишь окинула взором её – и коленопреклонённого Сидше, а затем пробормотала:
– Кто знал, что всё так обернётся… Да, нелегко будет.
На этом аудиенция окончилась.
Три дня пролетели в одно мгновение. Несмотря на гостеприимство благодарного купца и его обширного семейства, ночевать приходилось на борту дирижабля. Хотя Сидше и уверял хозяина дома, что капитану-де привычней жить в небе – вот и весь секрет, настоящая причина была куда прозаичнее: тот, кто беспечно поворачивался спиной к приятелям, в пустыне долго не выживал.
– Получается, никому верить нельзя? – вздохнула Фог, ночью вертясь на потолке: её одолела бессонница.
– Почему же – никому? – удивился Сидше, подняв голову от карт. Волосы, обычно распадающиеся на безупречный прямой пробор, сейчас, после мытья, ещё не до конца высохли и были аккуратно зачёсаны назад. – Можно доверять тому, кто гораздо сильнее и хитрее тебя. Ведь опасаться такого человека бессмысленно: всё равно дело повернётся так, как ему угодно.
«А мне ты веришь?» – хотела она спросить.
Но испугалась ответа – и промолчала.
Вечером четвёртого дня, когда солнце упало за горизонт, из храма явился посланник, с головы до пят укутанный в покрывала, показал монету с символом жрицы и знаком попросил следовать за ним. Встреча на сей раз была назначена не в храме, а в неприметном доме на окраине, снаружи больше похожем на бедняцкую хибару. Однако внутри он оказался укреплён не хуже, а может статься, и лучше: подземелья, расположенные под развалюхой, простирались на несколько сотен шагов вокруг, а тайные ходы из них вели в разные части города.
Посланник закрыл двери и сам встал у них, словно охраняя.
«Движется знакомо… да и смотрит на меня всё время, – пронеслось у Фог в голове. – Неужто мы прежде встречались?»
– Халиль-Утар арх Ташир, да будет Ветер к нему милосерден, не солгал, – без вступления начала Унна. На сей раз она облачилась в чёрные одежды с серебряной вышивкой, а лицо скрыла вуалью; Настар молчаливой тенью стоял за её плечом, укутанный в пыльно-серые покрывала, точно один из младших жрецов. – Действительно, около двух лет назад человек по имени Радхаб приобрёл молодую светловолосую красавицу для гарема, как сказано в купчей, слабоумную. Однако в Ашраб она якобы не доехала: попыталась сбежать по пути и погибла в пустыне. Но надо же такому случиться, что затем Радхаб купил и светловолосого юношу, который к тому времени сменил несколько хозяев, – и тоже якобы слабоумного. И – бывают же совпадения! – юноша умер по дороге, о чём свидетельствует запись в учётной книге. Записи ведутся затем, чтоб можно было в случае необходимости проследить происхождение раба и недобросовестный продавец не завышал бы цену, выдавая, скажем, потомственную рабыню за царевну с далёкого севера, – пояснила она. – Если раб взялся из ниоткуда и бумаг на него нет, то по справедливости он может заявить, что был продан незаконно, и тогда состоится суд.
– Вот только случается такое раз в десять лет, а купцы норовят подсуетиться и обзавестись хотя бы поддельными бумагами, скажем, долговым обязательством, – встрял Сэрим. И вздохнул: – Ох, не верится мне, что у такого богатого человека сразу два раба по дороге померли. Радхаб ведь тот самый?
– Племянник одного из пяти старших в конклаве, того, кто мирцитовым рудником ведает, – подтвердила жрица. И нахмурилась: – Я тоже не верю, что те рабы умерли. Уж скорее это похоже на попытку запутать погоню… Беда в том, что у Радхаба несколько дворцов. Тот, что расположен в Ашрабе, я проверила: никаких светловолосых рабов там нет. Остаются те, что за его пределами. Я бы ставила на эти, – сказала она и отметила на расстеленной карте две точки. – Маленькие поместья в полудне пути друг от друга, оба неподалёку от мирцитового рудника. Особых красот там нет, гарема тоже, однако всякий раз, когда Радхаб едет по поручению дяди проверить рудник, то останавливается по очереди в каждом из этих поместий. С чего бы?
– Подозрительно, – согласилась Фог. – Получается, что нам надо туда ворваться и поискать пленённых кимортов?
Унна улыбнулась; за тёмной вуалью улыбка выглядела пугающей.
– В другое время я отговорила бы вас от поспешных шагов, но ныне даю вам своё благословение. Ветер нашёптывает, что этот случай – лишь малая часть того зла, которое пряталось от моих глаз долгие годы… и что сейчас пришло время пустить в ход этот кинжал, – прикоснулась она к ритуальному клинку на своём поясе. – С вами пойдёт мой посланник. Спасите пленников, соберите доказательства – а уж о наказании для Радхаба я позабочусь, и даже дядя не сможет его выгородить. Торговать кимортами, а тем более утаивать их существование от конклава – тяжкое преступление… Идите прямо сейчас. Нынче ночью я выступлю на собрании конклава, чтобы осудить преступления покойного Халиля-Утара арх Ташира, и несколько дней Радхабу, если он также причастен к попытке тебя продать, будет не до проверки мирцитового рудника. А поместья ненадолго останутся без хозяйского пригляда.
– Около рудника, значит, – почесал подбородок Сэрим. – Ну, за два дня и впрямь обернёмся, если тхарги попадутся шустрые. На дирижабле-то лететь нельзя – его издали видно, да и к тому же «Штерра» приметная. Если михрани – да надует ей ветер песка полные уши – своим союзникам весточку послала, то пусть они думают, что мы в городе пока.
– Мои помощники облачатся в такие же одежды, как у вас, и отсюда направятся прямо в храм, по самым людным местам пройдут, – кивнула жрица. – А вы выйдете по тайному ходу за стены Ашраба. Там будут ждать и тхарги, и всё, что необходимо ещё. Медлить нельзя. Позаботься о них, – обратилась она к посланнику, укутанному в покрывала, который по-прежнему стоял у дверей. А затем повернулась к Фог: – Этому человеку я доверяю, как самой себе. Можете положиться на него; он не подведёт. Воистину Ветер Карающий благословил его… Тебя что-то беспокоит?
– Да, – призналась Фогарта нехотя. – Я сегодня сундук на «Штерре» оставила, не думала, что сразу отсюда в путешествие отправимся. Боюсь, как от города отойдём, он за мной следом полетит. Как бы не набедокурил. В Дабуре он, кажется, стену проломил…
Сэрим рассмеялся, не скрываясь; остальные сделали вид, что закашлялись, включая посланника, и только Сидше, проявляя железную волю, хранил видимую безмятежность.
– Я позабочусь о твоём сундуке и помогу ему перебраться через стену, никому не навредив, – пообещал Настар, обменявшись взглядами с жрицей. – Пожалуй, даже неплохо будет, если он немного беспорядка устроит: если за «Штеррой» и впрямь следят, то так соглядатаи подумают, что ты ещё в городе. Ступай и ни о чём не волнуйся, дитя.
Секретный ход хоть и назывался так, но больше напоминал детский лаз – только очень длинный и тёмный. Если бы не посланник, который уверенно вёл их по этой «норе», то Фог, пожалуй, забеспокоилась бы. Идти пришлось около часа. Временами дышать становилось нелегко, и лицо покрывалось испариной, а в глазах темнело; иногда, наоборот, попадались развилки, откуда отчётливо несло сквозняком. Тем не менее, оказавшись на поверхности, она почувствовала немалое облегчение и на радостях горячо поблагодарила посланника за помощь.
Он отчего-то не выглядел счастливым.
– Ты не узнала меня?
Из-под покрывал голос звучал глухо, и не определить было даже, мужчине он принадлежит или женщине.
Фог нахмурилась:
– Нет… Мы прежде встречались?
Посланник застыл на мгновение, точно колеблясь. А затем сделал шаг в сторону, где на песок уже не падала тень от городских стен – и стянул покрывало с головы.
… Это был мужчина, северянин.
И даже в скупом свете звёзд волосы его выглядели рыжими, как пламя.
– Иаллам? – успела выдохнуть Фогарта – а потом оказалась в крепких объятиях.
– Я бы тебя сам спас, – пробормотал Иаллам, утыкаясь лицом ей в плечо. – Только немного не успел. Простишь?
К горлу подкатил ком; ресницы слиплись, а щекам стало горячо.
«Значит, до конклава он добрался, как и обещал».
– И хорошо, что не полез меня спасать, – шепнула она, надеясь, что со стороны это не звучит жалобно. – Зато вон какая я сильная стала! Ведь когда не на кого надеяться, приходится рассчитывать на себя… Ты как сам-то выбрался?
– Да понемногу, – ответил Иаллам и с явной неохотой отстранился. – Трудней всего было уйти от людей Абир-Шалима. Они за мной аж до самого храма следовали, и если б их не отвлёк молодой жрец, да укроет его Ветер Ночи спасительной тьмой от испепеляющего гнева… Через катакомбы улизнул за стены Дабура и кое-как добрался до оазиса. Там меня ждал сообщник-проводник с двумя тхаргами. Мы помолились всем ветрам – да и двинулись прямо через пустыню. Ох, и насмотрелись лихих чудес! – вздохнул он, бессознательно ёжась, точно от холода. – Один раз я уж думал – точно погибнем. Это когда нас в чёрные зыбучие пески занесло… Проводник мой тхарга потерял и сам охромел, едва не помер; сидим мы, значит, с места боимся двинуться… И вдруг появляется не пойми откуда небольшой зверёк, ну, с человечью руку величиной. Мордочка острая, уши большущие – с мужскую ладонь, глаза умные, сам рыжий – и хвостов у него, не поверишь, целых три! Стало мне его так жалко, я взял да и скормил ему горсть засахаренной ригмы – жалко же, если она в песках пропадёт. А зверёк съел всё до крошки, а потом повернулся – и ну скакать по песку! Скачет – и к нам оборачивается, будто за собой зовёт. Ну, я проводника на своего тхарга усадил – и двинулся потихоньку за зверьком. Всю ночь шёл, а к рассвету добрался до города, там напросился в дирижабль – и через десять дней был уже в Ашрабе. Вещая Госпожа проверила доклад и тут же созвала конклав. Ну, а на Абира-Шалима арх Астара многие зуб точили за дерзость, кое-кто богатству рода Экель завидовал – словом, всадники в сторону Дабура быстро выдвинулись. Сейчас, готов поспорить, голова этого проходимца уже висит на городских воротах, – кровожадно добавил Иаллам, и глаза у него сверкнули. – Но меня интересует другое…
– Что?
Он понизил голос и, оттащив её в сторону на несколько шагов, шепнул:
– Что за проходимец рядом с тобой?
Фогарта даже не поняла сразу, о ком речь, и недоумённо нахмурилась:
– Сэрим, что ли? Ну, он, конечно, немного неряшлив, но хиста у него почти новая и даже чистая…
– Нет-нет, – отчего-то забеспокоился Иаллам и обернулся через плечо. – Об уважаемом Сэриме я много слышал, он, говорят, храму лет сто помогает, если не больше. Я про второго, чернявого. Ну и хитрая у него рожа! Сразу видно, что негодяй.
Фог стало смешно.
– Ты свою-то рожу видел?
– Я – другое дело! – горячо отозвался он. – Я тебе только добра желаю! А он…
– А я смиренно выслушаю, что ты, юноша, понимаешь под словом «добро», – раздалось у него за спиной вкрадчивое, и Иаллам вздрогнул всем телом: Сидше приблизился незаметно, как призрак. – Если, разумеется, на то будет воля ясноокой госпожи.
– Я тоже послушаю, – мрачно поддакнул Сэрим, заходя с другой стороны. – Так чего ты там ей желаешь, напомни-ка? И руку у неё с плеча убери.
Рыжий тревожно обернулся по сторонам, осознал, что его взяли в клещи – и аж переменился в лице:
– Да я никогда! Да после всего, что было, я как брат ей!
Если Сидше явно веселился – Фог научилась определять это по едва заметному изгибу губ и особому блеску глаз, – то Сэрим словно бы взревновал всерьёз: насупился, грозно скрестил руки на груди и протянул:
– Как брат, значит?
– Э-э… Ну… младший? – заискивающе предположил Иаллам. – И тогда, выходит, мне ты тоже как брат, только старший, и я со всем уважением и почётом… Да чего смешного-то? – заломил он брови, оглядываясь на хохочущую Фогарту. – Вот помяни моё слово, этому, – и он ткнул в Сидше пальцем, – верить нельзя! Или одурманит, или отравит!
– Так уже, – ответила Фог, утирая слёзы. – Сегодня утром и отравил. Я уже и чай проверила, и фрукты, и мясо, а дурманом чашка оказалась натёрта, причём по самому краю, где губами прикасаешься… И не смотри так, я сама попросила. Меня в Дабуре перехитрили именно потому, что я считала, будто яд только в еду добавить можно. А Сидше много всяких хитростей знает – у кого учиться, если не у него?
У Сэрима на сей счёт были свои мысли, но их он оставил при себе, только глаза закатил. И Иалламу тоже высказаться не позволил: приобнял его за плечи и попросил – по-братски, разумеется – отвести их уже к тхаргам.
– Ночь не вечно длится, – добавил он. – Чем раньше мы двинемся в путь, тем быстрее доберёмся до цели. А значит, и на успех шансов больше. Ты, говорят, здешние места знаешь хорошо? Вот и показывай дорогу.
Тхарги были спрятаны на виду: неподалёку от города, около дороги, расположился на ночёвку караван, который якобы не успел проскочить через ворота до того, как их закрыли на закате. Таких временных стоянок вокруг Ашраба хватало. Стража закон уважала и не пускала опоздавших ни за мзду, ни за доброе слово. А причина была простой: нарушителя, пойманного на взятке, вешали в клетке на солнцепёк, пока несчастный не умирал от жажды… Впрочем, с «жалостливыми» стражами обходились милосерднее – на первый раз всего лишь секли плетьми, на второй – изгоняли со службы. Поэтому припозднившимся странникам приходилось терпеливо ждать за стеной, зато с рассветом в город устремлялись все те, кто не успел пройти в него накануне, большая пёстрая толпа.
На ночь путешественники-одиночки старались прибиться к большому каравану – безопасности ради, так что никого не удивило ни появление горстки бродяг на дороге, ни то, что они направились к чужому лагерю. Увидев монетку с символом жрицы, купец-союзник передал им шестерых тхаргов – по одному на каждого путника и двух запасных – и вручил плащи, а также несколько мехов для воды.
– Доберётесь до того оазиса, – указал он на дорогу. – Тут недалеко, около получаса езды, если поспешить. Плащи отдадите моим людям, которые вернутся сюда вместо вас – если кто и заметит отряд всадников, то решит, что я отправил несколько человек за водой. Да пребудет с вами Благодатный Ветер Дождей!
Всё получилось именно так, как сказал купец: его подчинённые в плащах возвратились в лагерь, а небольшой отряд под предводительством Иаллама, прекрасно знакомого с этой частью пустыни, тронулся в путь.
Вскоре выяснилось, что насчёт сундука Фог не ошиблась – он нагнал их через несколько часов. Судя по клоку ткани на крышке и кирпичной крошке, бегство из Ашраба прошло не без приключений. Вокруг сундука оставалась слабая аура морт, наполненной чуждым стремлением: видимо, Настар постарался и спрятал его на время от чужих глаз, как и обещал.
– Вот же умница, нашёл нас! – довольно похлопала Фогарта сундук по боку и, поразмыслив, откинула крышку.
– Хочешь туда перебраться? – хмыкнул Сэрим. – Надо было на одного тхарга меньше брать, э?
– Хочу садхам проверить, – серьёзно ответила она, проигнорировав дружеский укол. – А то ослабеет морт, расколется сфера – окажемся мы аккурат посередине красного вихря…
Иаллам даже ушам своим не поверил.
– Вот эта змейка – садхам? – нахмурился он, склоняясь над прозрачным шаром. – Вот эта кроха? Какая красавица… Вы гляньте, какие глазки! Ух, смотрит на меня. Влюбилась, что ли?
– Или голодная, – вскользь предположил Сидше. – Садхам, по слухам, питается страхом, так что на «Штерре» ему пришлось поголодать.
– А я трус, что ли? – выразительно сощурился рыжий, положив руку на пояс, где крепился кинжал.
– Ты новенький, тебя садхам ещё на зуб не пробовал, – остудила его пыл Фогарта и спросила: – А почему ты считаешь, что это девочка? Ну, так и есть, конечно, только мне пришлось её вдоль и поперёк морт изучить, чтоб наверняка узнать, а ты сразу сказал.
– А она мне понравилась, – бесхитростно признался Иаллам и постучал пальцем по прозрачной сфере. Ящерка повернула голову, следя за ним как зачарованная. – У меня на красивых девиц чутьё, я их и под семью покрывалами узнаю. Если мне кто-то понравился, а лица не видать – наверняка красавица, тут и гадать не надо. Ни разу не ошибался.
– Тут достаточно один раз ошибиться. Смотри, назовёшь ещё «красавицей» какого-нибудь забияку с горячей кровью – и попрощаешься с головой, – посулил ему Сэрим мрачно. – Вот был один случай… Кхм, – обернулся он на Фог и смущённо кашлянул. – Впрочем, ну его. Давайте, что ли, я вам на флейте сыграю, чтоб пустыня шибче под ногами бежала?
– С хорошей музыкой и путь короче, – охотно согласился Иаллам, который и рад был оставить тему про красавиц и конфузы. – А можешь что-нибудь северное вспомнить? Я родных песен лет десять не слышал, с тех пор как меня в Кашим увезли.
…В Ишмирате слагали долгие баллады о счастливой любви, но звучали они так, словно кого-то хоронили, и инструменты надрывались от плача; в пустыне пели о смерти, но под разухабистые мелодии ноги сами пускались в пляс. А на севере в чести были песни о храбрых воинах и жестоких сечах, но если кто-то не знал языка, то мог бы решить, что речь идёт о жарких ночах, что делят влюблённые, о томных взглядах, о клятвах верности и об изменах.
Даже сейчас, когда флейта пела без слов, от смущения кровь приливала к лицу – и хотелось пустить тхарга вскачь ещё быстрее, чтоб ветер остудил разгорячённые щёки.
Небо на западе стало чёрным-чёрным, а на востоке медленно разгоралась бледная золотисто-розовая полоса. Песок будто сам тёк навстречу, точно огромная река без берегов, без края; барханы вздымались, подобно волнам; изредка встречались нагромождения камней или заросли кустарника, ощерившегося шипами. А над пустыней в тёмно-синем холодном сумраке сияли и перемигивались звёзды, и Иаллам щурился на них, определяя путь, направлял тхарга уверенной рукой… и иногда подпевал шёпотом, еле слышно – что-то про белые снега, где сгинуть легче лёгкого, и цепочку капель крови, алых, точно спелые ягоды.
– А ты умеешь говорить на лорги? – тихо спросила Фог, когда Сидше поравнялся с нею, странно задумчивый и точно бы отстранённый.
– Разве что немного, – качнул он головой неопределённо. – На севере я почти не бывал.
– А хотел бы?
– Разве что ты с собой позовёшь, красавица.
Ответ был явно шуточный, и Фогарту он отчего-то разозлил.
Ночь ещё не кончилась, когда впереди показались огни; Иаллам, изрядно удивлённый, сделал знак остановиться.
– Вот мирцитовый рудник, – произнёс он, вглядываясь в густой предрассветный сумрак. – Быстро мы до него добрались – я думал, уже солнце взойдёт, когда приедем. Вон дорога змеится, видите? Еле-еле видна. По правую сторону от неё одно поместье Радхаба, а по левую – другое. Куда сперва поедем?
Фог хотела уже спросить совета у остальных, но вдруг ощутила вдали слабое возмущение морт, почти скрытое за мощными волнами энергии вокруг рудника, и решительно ответила:
– Вон туда – влево от дороги. Что бы там ни происходило, хорошего ждать не стоит. Значит, сначала лучше там осмотреться.
– И правильно – чего беду за спиной оставлять? – согласился Сэрим, поворачивая тхарга. – Ну, помчали! Иаллам, показывай путь.
На охрану своих владений Радхаб не поскупился – это стало ясно ещё издали. На расстоянии в тысячу шагов от поместья стояли невысокие – человеку по колено – столбы с вмурованными в них мирцитовыми капсулами. Если бы кто-то попытался пересечь невидимую черту, не имея пропуска от хозяина, то через некоторое время ощутил бы сильное удушье, а стража получила бы сигнал – и кинулась бы навстречу нарушителю. Сам дворец был обнесён белой стеной, с виду узорчатой, лёгкой, точно сплетённой из паутины, однако для врагов она стала бы неодолимым препятствием, которое ни тараном не проломишь, ни с налёту не перескочишь. Внешняя часть поместья состояла из нескольких башен, соединённых галереями; в башнях – их оказалось шесть, по числу углов, – несли дозор воины, вооружённые стреломётами с особыми зарядами, которые воспламенялись бы неугасимым пламенем при попадании в цель.
– Да-а, – выдохнула Фог восхищённо. – Такая крепость, пожалуй, целое состояние стоит, не всякий родич самого ишмы смог бы себе позволить такое. Она выдержит осаду небольшой армии… да и не каждый киморт тут пройдёт невредимым.
– А ты? – коротко спросил Сэрим.
Выглядел он так, словно уже знал ответ.
– А у меня учитель был хороший, – откликнулась она, сдвигая окулюс вниз со лба. – Та-ак… Работа небрежная, есть, за что зацепиться. Но сперва надо другой вопрос решить.
– Люди, – понимающе кивнул Сидше.
– Люди, – согласилась Фогарта. И добавила, скрывая волнение: – Хорошо, что мы перед самым рассветом пришли. Почти все крепко спят, меньше работы.
Она не стала уточнять, что попросту побоялась бы насылать сон на целое поместье разом в разгар дня, когда на кухне жарко растоплены печи, а прислуга занята работой; ведь если человек внезапно потеряет сознание, то может и кипятком обвариться, и каким-нибудь инструментом по себе же попасть, и с высоты свалиться… А брать ответственность за чужие смерти Фог пока не была готова.
Пустыня неохотно отдавала морт, к тому же энергию оттягивал к себе мирцитовый рудник, расположенный неподалёку. Первая попытка едва не окончилась провалом. Собрать достаточно силы не удалось, а сфера, в которой сидел садхам, треснула из-за того, что внимание рассеялось.
«Этак я сама всех покалечу, и никаких вражьих воинов не надо, – пронеслось в голове. – Что бы учитель сказал, если б меня сейчас увидел… Стыд».
Фог только успела это подумать – а затем ощутила далеко-далеко, в глубине поместья, два тусклых огонька, похожих на две свечи на сквозняке.
«Неужели киморты? А почему второй такой слабый? То появляется, то пропадает… Он ведь… не умирает?»
Дыхание перехватило, точно под рёбрами вдруг появился скользкий, холодный ком – а потом накатил вдруг гнев, резкий, обжигающий, как тогда, на невольничьем рынке.
– Они ведь даже не понимают, на что замахнулись… на кого замахнулись, – прошептала Фогарта, рывком стягивая к себе морт отовсюду, куда только могла дотянуться; от неба и до недр, от горизонта до горизонта. – Эти, погрязшие в алчности… ослеплённые властью…
Морт заворачивалась вокруг неё гигантской воронкой; воздух точно загустел, и каждый вдох теперь давался с трудом. Иаллам закашлялся, неосознанно царапая ногтями ткань рубахи на груди; Сидше выглядел бледным, но сохранял невозмутимый вид. И только Сэрим стоял, разинув рот, и глядел в небо, точно мог видеть пресловутую воронку.
– Вот те на, – пробормотал он. – Как бы опять гроза не разразилась.
Но Фог некогда было размышлять об этом.
Она накопила достаточно силы – и выплеснула её перед собой, прямо на песок, так что незримая волна с вложенным в неё стремлением заполнила собой и поместье, и пустыню вокруг него. Людей во владениях Радхаба отказалось не так уж много – с дюжину стражников, четыре охранника для внутренних покоев, два десятка рабов… Под дворцом обнаружились обширные подземелья, и там тоже были воины, пять человек, из которых бодрствовали двое.
И – трое пленников, двое из которых были кимортами, причём один…
«Младенец? – недоумённо нахмурилась она, не доверяя собственным чувствам. – Померещилось, наверное. Кимортом ребёнок в четыре года становится… Впрочем, морт может начать сгущаться вокруг него и раньше, тут издали и перепутать недолго, кто есть кто. Надо туда добраться и посмотреть на всё своими глазами».
А вслух сказала:
– Идём. Путь открыт, но времени не так много, не больше трёх часов – наведённый сон крепок, но недолог.
– А что со сторожевыми башнями? – спросил Сэрим, украдкой вытирая с висков испарину.
Ответом ему был громкий треск – каменные столбы осыпались на песок мелкой крошкой, а мирцитовые капсулы разом лопнули по шву.
По сравнению с дворцами михрани и Ачира поместье Радхаба отличалось скромностью отделки. Ни драгоценных металлов, ни искусной мозаики, ни разноцветных витражей – зато в избытке хватало крепких дверей и прочных засовов, а толстые стены не пропускали ни звука. Больше всего это походило на темницу, обустроенную так, чтоб тюремщик мог жить неподалёку от своих пленников и не испытывать притом сильных лишений. Роскошно, кричаще даже, была обставлена лишь одна спальня и две примыкающие к ней комнаты – их Фогарта разрушила с непередаваемым удовольствием, превратив в каменные коробки, наполненные пылью и гарью.
– Жаль, – пробормотал Иаллам себе под нос. – Можно было бы сперва драгоценные камни с изголовья кровати отковырять…
– Жадность – это плохо, – наставительно ответил ему Сэрим, пытаясь украдкой поддеть ножом драгоценный камень, инкрустированный в чудом уцелевший светильник. – Надо знать меру…
– Забирай его весь, – так же тихо подсказал Сидше. – Он из золота.
– Да ты что? И впрямь, тяжёлый… А не подсобишь?
Фог молча повела рукой, и самоцвет, поднатужившись, выскочил из гнезда и прыгнул Сэриму в ладонь.
Один раз они остановились, чтобы проверить, не сильно ли покалечился слуга, который заснул прямо на лестнице, но ему повезло – дело обошлось двумя-тремя синяками и ссадиной на локте. Больше ничего необычного в самом дворце не встретилось, но на спуске в подземелья, в гулком пустом помещении без окон, отделанном серой плиткой, Сидше неожиданно сделал знак остановиться – и сам первым шагнул вперёд.
– Тут следует проявить осторожность, ясноокая госпожа, – произнёс он без улыбки, оглядев двери. – Видишь здесь отверстия? Если использовать неправильный ключ или взломать замок, то отсюда, из отверстий, пойдёт ядовитый дым. Я видел такое в сокровищнице у одного купца.
– Хитрое приспособление, – кивнула Фог, окутывая двери облаком морт. – Интересно, что сразу я его не заметила…
– Ничего удивительного, – откликнулся Сидше и отступил на полшага. – Ловушка целиком механическая, ни мирцита, ни колдовских камней. На юге много искусников делают подобные смертоносные механизмы.
– Интересно, – повторила она и протолкнула морт чуть дальше, изучая ловушку. – Нет, я с ней справлюсь, конечно, но нужно немного времени…
…«и его у нас нет» – осталось недосказанным.
– А если дверь изнутри отомкнуть? – спросил вдруг Сидше, осторожно ощупывая замочную скважину. – Ты говорила, там стража с той стороны? Наверняка и ключ есть.
Фогарта на мгновение ощутила себя очень глупой, потому что не додумалась до такого простого решения, но виду не показала и широко улыбнулась:
– Точно ведь! Сил на это в любом случае уйдёт меньше, да и времени! Ну-ка, посторонитесь на всякий случай, – скомандовала она, чтоб вернуть себе уверенность.
– Слушаем и повинуемся, о многомудрая киморт-учёная! – склонился в шутовском поклоне Иаллам, но слова его прозвучали необидно. – Ты, это, дырки-то для ядовитого дыма заткни. Не то чтобы я в твоё могущество не верил…
Спящий охранник обнаружился прямо за дверями, на полу. На широком поясе висела целая связка ключей, но часто использовались, судя по потёртостям, только три из них, а по размеру к замочной скважине и вовсе подходил один, самый тяжёлый. Осторожно разглядывая механизм через окулюс и ощупывая его морт, Фог повернула ключ раз, другой, третий – и замерла: в замке выскочил какой-то хитрый зубчик, нажимать на который не хотелось.
– Ещё одна ловушка, – пояснил Сидше, выслушав описание. – Возможно, что лишний оборот запускает ядовитый дым или ещё что похуже. Попробуй-ка назад ключ провернуть разок.
Совет оказался дельным – в замке что-то щёлкнуло, и двери наконец отворились.
За ними оказался коридор со стенами, отделанными пёстрым шершавым камнем; плитка на полу тоже выглядела подозрительно затейливой по сравнению с отделкой в верхней части поместья.
– И здесь ловушки? – тоскливо вздохнула Фогарта, разглядывая низкий потолок с тусклыми мирцитовыми светильниками. – Может, прожечь здесь всё, чтоб камень оплавился до прочной корки? Нет дырок – нет ядовитого дыма, механических стреломётов и потайных лезвий. Чем там ещё принято незваных гостей на юге встречать?
– О, способы неисчислимы! – живо отозвался Сидше, которого её монолог изрядно позабавил. – Но ни одна ловушка не сработает, если не задеть тайный рычаг. Скажем, особый участок пола или тонкую, почти невидимую нить. На свет и движения откликаются лишь те механизмы, которые делали киморты.
– А их я увижу издали, – кивнула она задумчиво, изучая взглядом коридор. – Нитей там нет, значит, всё что нужно делать – не касаться пола… Не так уж сложно. По воздуху я с пяти лет ходить умею.
Собрать разлитую по всему поместью морт и наделить её новым стремлением оказалось нетрудно, и вот уже над пёстрой плиткой появилось нечто вроде тоненького голубоватого ледка. Иаллам сунулся к нему первым, сперва несмело наступил, затем попрыгал, испытывая на прочность, – и широко улыбнулся:
– Тебя бы к нам, на север – с тобой ни мостов, ни дорог не надо, самое то, чтоб по горам ходить. А зимой киморты, наверное, и тёплый дом прямо из снега построить могут?
– Да хоть из воздуха, – фыркнула Фог, изрядно польщённая. – Были бы силы, а у меня их хватает.
Хоть она и хвасталась, но всё-таки в глубине души не чувствовала себя такой уж уверенной. Из коридора, извивающегося, как змея, тянуло сыроватым холодком – и застарелым отчаянием, от которого во рту появлялся кисловато-металлический привкус, а ноги наливались свинцом.
– Пойдём, – услышала вдруг она – и ощутила прикосновение прохладных пальцев к своей ладони. – Сама ведь говорила, что времени не так много, ясноокая госпожа.
Сидше держал её за руку так, словно в целом мире ничего не могло быть естественнее, и от этого мрачная тень в будущем… нет, не исчезала, но отступала.
На полшага.
Хоть подземелья и тянулись далеко – пожалуй, на расстояние в несколько сотен шагов от поместья, – но долго идти не пришлось. Два тусклых огонька, скопления морт, продолжали мерцать впереди, указывая направление. На пути встретились ещё две двери. Одну из них удалось открыть почти сразу же – пригодилась связка ключей, которую прихватил Иаллам с пояса у спящего стража. Вторая запиралась снаружи на безыскусный засов, и Сэрим хотел было уже откинуть его и войти, когда вдруг замер, кривясь:
– Попахивает чем-то, да так мерзко… Неужто отрава?
Фогарта стянула к себе остатки морт – и пустила вперёд, в комнату, вслушиваясь в ощущения.
Ответ нашёлся почти сразу.
– Дурман, лишающий кимортов силы, – прошептала она, с трудом сдерживая желание обратить в пыль всё вокруг – и пёструю серо-красно-жёлтую плитку с затейливым узором, и низкие своды, и тусклые лампы. – Что ж, значит, мы отыскали правильное место.
Воздух она очистила одним резким движением – и так же, разом, испепелила опасную курильницу. Сэрим осторожно откинул засов и сунулся внутрь, придирчиво принюхался и лишь затем кивнул:
– Заходите.
Помещение за дверью больше напоминало огромный ящик из камня – ни окон, ни украшений, ни даже ковров на полу. На узкой постели лежала женщина, коротко остриженная молодая северянка, за одну ногу прикованная к стене. Длина цепи позволяла добраться или до отверстия в полу, чьё предназначение выдавал характерный запах, или до вмурованного в пол низкого столика, на котором стояла деревянная плошка с водой и лежала изрядно заветренная еда – несколько лепёшек, печёное мясо, сыр, фрукты.
На женщине были полупрозрачные белые одежды, уже знакомые по недолгому плену у Халиля-Утара арх Ташира, ныне покойного.
Фог отчётливо затрясло.
Одно движение руки – и оковы рассыпались ржавчиной.
Бледные веки задрожали, и северянка, прерывисто выдохнув, очнулась от глубокого сна.
– Ты в порядке? – спросила Фогарта на лорги, осторожно приближаясь. – Мы пришли, чтобы помочь тебе. Я попала в Дабур и услышала историю киморта по имени Телор, и…
…к чему она оказалась совершенно не готова – так это к тому, что пленница бросится на неё как дикий зверь, пытаясь перекусить горло, и Сэрим едва успеет её перехватить.
– Ненавижу! – яростно выдохнула та, вырываясь. Светло-карие глаза сверкали, точно у обезумевшей птицы. – Да я вас всех… да я порву… да я убью…
Сэрим выругался и, едва сумев стиснуть её в объятьях, рявкнул ей на ухо:
– Телор! Телор из Белого Города – твой учитель?
Пленница дёрнулась ещё раз, другой – и обмякла, будто слова дошли до неё с опозданием.
– Телор? – тихо повторила она на лорги, мелко вздрагивая. – Вы… знаете учителя?
– Нет, – призналась Фог, ощупывая чудом не пострадавшую шею. – Но я много слышала о нём. Мы пришли тебя спасти. Я Фогарта Сой-рон, меня обманули в Дабуре, и… ты ведь была там два года назад, да? Ты Лиура или Онор? Я не разбираюсь в северных именах, просто увидала их в купчей, когда стала вас искать, – соврала она, чтобы завязать разговор.
– Онор, – глухо ответила пленница. Её колотило всё сильнее, точно недавний приступ ярости истощил и без того скудные силы; по бледным щекам, много-много дней не знавшим солнца, безостановочно текли слёзы, прочерчивая в грязи влажные дорожки. – Лиура – мой брат. Если он и жив, то его здесь нет… Если вы и правда пришли меня спасти, то и мою дочь тоже спасёте?
– Дочь? – непонимающе переспросила Фог.
И тут до неё дошло, что за слабый огонёк она видела неподалёку от темницы.
В глазах резко потемнело; к горлу подкатило.
– Как жаль, – услышала она свой голос точно со стороны, – что мы не застали хозяина этого поместья. Радхаб, кажется, так его зовут. Учитель показывал мне, как можно сдёрнуть шкурку с ригмы одним движением. Интересно, можно ли то же самое проделать с человеком?
– Сделать-то можно, но не стоит: и без тебя найдётся, кому руки замарать, – ворчливо откликнулся Сэрим, и звук его речи точно изгнал злой морок. – Госпожа Онор, сама-то стоять сможешь? Или тебя к выходу лучше понести?
– Смогу, – сердито откликнулась она, отдёрнув от него локоть, и хлюпнула носом. – Я не калека и… и…
– А ребёнок далеко? – тут же настырно спросил музыкант, не давая ей опомниться. – Братца, говоришь, твоего здесь нет, а где он может быть – не знаешь? Давай-ка, госпожа, соберись, подумай, нам тут задерживаться не стоит – уж больно здешние хозяева негостеприимны. Да, кстати, меня звать Сэрим, я на флейте играю, народ веселю – а заодно слушаю, кто чего рассказывает. Вон тот, рыжий обалдуй – Иаллам, он здесь храм представляет, чтобы преступления Радхаба подробно описать и воздать негодяю по заслугам. С нашей ясноокой госпожой ты уже познакомилась, а вон тот, с подозрительной рожей, – капитан Сидше Джай-рон, он тебя с братом на дирижабле в родные края отвезёт… Ну, наверное. Можешь его смело на лорги бранить – он ни слова не разумеет…
– Немного понимаю.
– Значит, лучше не бранить, кто его бандитскую душу знает – вдруг шутки не поймёт и обидится? – и бровью не повёл Сэрим, продолжая заговаривать зубы Онор. – Ну, осмотрелась, отдышалась? Куда идти за младенцем?
Бывшая пленница стиснула кулаки.
– Отсюда выйти – и чуть вправо. Я слышала, как она плачет…
Медлить они не стали.
Девочка шести месяцев от роду и впрямь обнаружилась по соседству, в куда более уютной комнатке, вместе с немой кормилицей – дородной женщиной без языка и без двух пальцев на правой руке. Онор подняла ребёнка, но удержать не сумела, силы подвели; пришлось отдать его Иалламу, который, к слову, нисколько не стушевался, словно нянчить младенцев ему уже приходилось. На обратном пути к тому месту, где остались тхарги и сундук, сокрытые иллюзией, бывшая пленница скупо поведала о том, что ей пришлось вынести: о подлом пленении в Дабуре, о долгой и тяжёлой дороге через пустыню, о первых месяцах в плену у Радхаба… и о загадочной женщине-киморте в ишмиратских одеждах.
– Она появилась через полгода после того, как нас продали и разлучили с братом, – глухо рассказала Онор. – Лица её я не видела, зато хорошо запомнила морт – сладкую и дурманящую. Говорят, что на кимортов морт не действует… Но мой разум она сумела затуманить. Я была точно не в себе, а потом пришёл Радхаб, ну и… – Онор бессознательно потянулась к ребёнку, но затем отдёрнула руку. – Брата при мне сначала упоминали часто, когда я пыталась бежать – бессчётное число раз. Угрожали, что если сбегу – его немедля убьют. Но я подумала, что лучше уж умереть, чем вот так жить… Потом о нём говорить перестали. То ли поняли, что шантажировать меня бесполезно, то ли и впрямь… убили.
– Угрожали, значит, – задумчиво откликнулся Сидше, сузив глаза. Лорги он понимал через слово, но этого пока было вполне достаточно. – Вероятно, твой брат находился неподалёку, благородная госпожа. Иначе б никто не сказал «немедля». И если здесь, в поместье, его нет…
– …то он в другом поместье, по соседству, – заключил Иаллам, покачивая младенца. – Госпожа, а дочку-то как назвали?
Онор откликнулась не сразу.
– Никак, – ответила она наконец, отвернувшись.
Больше вопросов о ребёнке ей не задавали.
Покидая дворец-тюрьму, Фогарта сперва хотела испепелить его. Но затем вспомнила слугу со свежими отметинами от плети на плечах и немую кормилицу, которая даже во сне продолжала держать младенца, точно защищая его от всего мира… И опустила руку бессильно, так и не обрушив свой гнев на место, где маленькой девушке-северянке причинили столько горя.
– Раздумала карать? – спросил Сэрим, глядя искоса.
Просто так спросил, конечно; и без ответов всё он понимал.
– Решила сберечь силы, – дерзко откликнулась Фог, вздёрнув подбородок. – Ещё понадобятся. Такое поместье не одно. И подобных Радхабов на юге – не счесть.
До второго поместья они добрались уже утром, после восхода, и даже издали стало ясно, что скрытно проникнуть туда не получится. Дворец с восемью высокими розоватыми башнями был больше предыдущего и охранялся лучше, а кроме того, у стены, в тени деревьев с узкими жёсткими листьями, расположился на долгую стоянку караван – и не простой, а со знаком лорги на бортах повозок.
– Особый поставщик, доверенное лицо? Птичка-то высокого полёта, – пробормотал Сэрим, выглянув из-за бархана. Солнце слепило, выбеливая жёлтые пески; над поместьем вился дымок – печи на кухне уже растопили. – Судя по количеству тхаргов, там с полсотни человек, не меньше. И день уже разгорается, работа кипит – пожалуй, что никто и не спит уже. Что делать будем, а, ясноокая госпожа?
Фог размышляла недолго; выбора особого не осталось.
– Если нельзя войти тихо, то, значит, нужно такой шум устроить, чтоб за ним нас не заметили, – пожала она плечами. – А что до шума и неразберихи… Есть одна идея.
Объяснять ей даже не пришлось – достаточно оказалось извлечь из сундука прозрачную сферу с ящеркой-садхамом. Сэрим тут же кровожадно заулыбался, потирая руки; на лице Сидше читалось явное облегчение оттого, что опасный зверёк теперь уже наверняка не вернётся на «Штерру».
– Это – алый пустынный вихрь? – не поверила Онор, когда её посвятили в детали. – Смерть и ужас? Неотвратимая погибель для беззащитного каравана? Вот эта милая кроха? Да у неё хвостик – с мою ладошку!
– Хвост, может, и с ладошку, зато крылья могут небо заслонить, – улыбнулась Фог, скрывая волнение. – Я его сейчас освобожу и подтолкну в нужном направлении – если людям в поместье повезёт и они успеют спрятаться, то отделаются испугом. А ты залезай пока в сундук, ладно? Там просторно, я половину Земли злых чудес в нём пролетела… и песок туда не попадает, кстати, очень удобно. Иаллам, и ты тоже полезай.
– А я-то зачем? – возмутился рыжий, но тут младенец у него на руках сладко причмокнул, просыпаясь. – Э-э, понятно, буду нянькой. Вы тогда надолго не пропадайте. Если эта красавица проголодается – что делать?
До сих пор Фог с детьми не сталкивалась и ответа на этот вопрос не знала – и потому промолчала, чтоб сохранить достоинство, только покрепче прижала к себе сферу с алой ящеркой… А через несколько минут, когда и сундук, и тхарги были заботливо укрыты мороком, смело шагнула вперёд, на гребень бархана.
– Слушай, госпожа, – позвал её Сэрим, косясь на садхам. – А ты уверена, что твоя зверушка на нас же не кинется?
– Не кинется, – уверенно откликнулась Фогарта, хотя наверняка сказать не могла, только предполагала. – Она проголодалась уже, но с нас ей взять нечего: мы ведь её не боимся. А там, впереди, – полсотни вкусных, перепуганных купцов, а ещё прислуга, стража… Кого только нет! Уверена, как только я сферу разобью и все защитные сооружения вокруг поместья разломаю – садхам туда сразу полетит. Но вы на всякий случай отступите мне за спину, – добавила она совсем тихо.
Сидше усмехнулся:
– Отпускаешь ящерку, значит? Ты ведь вроде книгу о садхамах собиралась написать, ясноокая госпожа?
– И напишу! – гордо откликнулась Фог, с охотой поддаваясь на провокацию. – А это, кстати, эксперимент, часть научного исследования! И, готова спорить, никто таких опытов прежде не ставил, я первая буду!
Не сомневаясь больше, она чуть надавила на прозрачную сферу – и расколола её пополам, одновременно уничтожая мирцитовые капсулы, вмурованные в стены и в башни.
«Теперь или никогда».
В первое мгновение ящерка, ослеплённая свободой, оставалась на месте… а затем ринулась к поместью, на лету окутываясь облаком песка – уже не желтоватого, но алого, как чистая кровь.
– Повезло, – выдохнула Фог, неосознанно обнимая саму себя за плечи.
– Чего-чего? – подозрительно откликнулся Сэрим, и она тут же исправилась:
– Опыт удался, говорю. Расчёты оправдались!
А владения Радхаба между тем накрыла красная буря.
Садхам по праву считался самым страшным бедствием в пустыне. Мертвоходцы редко приближались к большим городам, да и стражник с испепеляющим морт-мечом легко мог сжечь дотла целую дюжину тварей зараз – а в Ашрабе, в Кашиме и других крупных оазисах такое оружие непременно имелось. Зыбучие пески не перемещались: достаточно было раз отметить их на карте, чтобы затем просто избегать, и то же самое относилось ко многим другим «злым чудесам». Деревья со жгучими серебряными листьями, бездонные пропасти, очаги неугасимого пламени… Пожалуй, только хищники могли представлять такую же опасность, но ни один зверь, даже легендарный белый тхарг-великан, изрыгающий молнии, не в состоянии был причинить столько вреда, сколько садхам.
Остановить красную песчаную бурю могли только высокие стены, особые отпугивающие устройства с мирцитовыми капсулами и необычайно редкие морт-мечи, создающие встречные вихри такой же силы, как и сам садхам.
Стараниями Фогарты ни первого, ни второго в поместье не осталось, а третьего там отродясь не водилось.
– Что теперь? – крикнула она; голос утонул в жутковатом низком гуле ветра. – Шум я устроила – охране пока что не до нас будет. А нам что делать? Я не воин, а учёный, в тактике не разбираюсь.
– А я вообще бродячий музыкант! – поддакнул Сэрим.
Все взгляды – в том числе и из-под крышки сундука – скрестились на Сидше.
– Если два столь великих ума оказались бессильны, то что может предложить скромный капитан? – негромко ответил он, но, несмотря на утробный рёв бури, различить можно было каждое его слово. – Впрочем, если мне позволено высказаться, то стоит поступить так…
Фог слушала и кивала: план ей нравился.
… под прикрытием садхама, который с воем атаковал стены поместья и вгрызался в башни, точно оголодавший пёс – в кость, маленький отряд проскользнул прямо через главные ворота. Ни охраны, ни прислуги по пути не встретилось – люди спрятались, как могли; раненых и мёртвых, к счастью, тоже не было. Почти в то же самое время потоки морт, смешавшиеся с ветром, сорвали крышу и выбили ставни – и вихрь, радостно взревев, ринулся внутрь, круша всё на своём пути. Драгоценные ковры, подушки, столы, двери между комнатами, причудливую мозаику на стенах…
Вот только помимо красного песка поместье наполнилось ещё и чёрным туманом.
– Ловко, – признал шёпотом Сэрим. Он шёл вторым, за Сидше, проверяющим, нет ли на пути механических ловушек. – В такой неразберихе можно хоть самого хозяина выкрасть, не то что какого-то раба. Где там наша цель, говоришь?
– Внизу, – тихо откликнулась Фог, прислушиваясь к колебаниям морт. – Там такой же подвал, только поменьше… И очень много мирцита, золота и драгоценных камней. Странное дело. Если это сокровищница, зачем там рабы?
– И то верно. Больше на мастерскую похоже, – хохотнул Сэрим.
Он оказался прав.
Подземелья в этом дворце охранялись, но и вполовину не так тщательно, как в предыдущем. Из-за погрома, устроенного садхамом на верхних этажах и в помещениях, примыкающих к внешним стенам, здесь остался только один охранник – остальные ринулись отражать «атаку врагов» и угодили прямиком в ловушку. Фогарта сноровисто усыпила стража и открыла дверь уже опробованным прежде способом… да так и замерла на пороге.
Вместо тюрьмы внизу и впрямь обнаружилась мастерская.
По правую руку располагалось несколько комнат, в которых хранились материалы: ларцы с самоцветами, мирцит в капсулах и в стеклянных колбах, металлические слитки, восприимчивая к морт древесина. По левую – маленькое помещение без окон, немного напоминающее темницу, с вмурованными в стену кандалами, с цепями и орудиями истязания, разложенными на низком столе. А следом – небольшая спальня с дверью, запирающейся снаружи на засов… и вполне приличный рабочий кабинет с оборудованием для исследований и с хорошим освещением.
Там, за стойкой, на которой покоился на бархатной подушке готовый к обработке камень, обнаружился пленник – измождённый юноша-северянин, безжалостно обритый налысо, со множеством шрамов на груди и спине и следами от ожогов на лице. Он был облачён в одни только шаровары, наподобие тех, в каких ходили рабы в гареме, но только из тёмной ткани. Появление гостей нисколько его не удивило. Юноша устало поднял голову и на торговом наречии произнёс хриплым голосом:
– Этот ничтожный ещё не закончил работу и смиренно просит об отсрочке…
– Ты ученик Телора? Тебя зовут Лиура? – прервала его Фог решительно. Времени оставалось всё меньше; садхам не мог бушевать вечно. – Пойдём. Твоё рабство окончено.
На мгновение светло-карие глаза юноши вспыхнули, как прежде у Онор, и в них появилось то же злое пламя – но тут же угасло, а он ответил, опустив взгляд:
– Я никуда не пойду. Уходите. А если вы попробуете увести меня силой…
Договорить он не успел.
Сидше приблизился к нему – надавил пальцем на шею, быстро и аккуратно.
Юноша мешком осел на пол.
– Возвращаемся, – скомандовал капитан, взваливая бывшего пленника себе на плечи. – Не все рабы со сломленной волей могут принять сразу правильное решение. Но ничего, убедим его по дороге… Может, он сам передумает, когда увидит сестру. И хорошо бы зайти на кухню; мы проходили мимо неё.
– Зачем? – коротко спросила Фог, испытывая постыдное облегчение оттого, что не пришлось искать слова и убеждать Лиуру бежать с ней.
– Поищем млечные орехи. Если перемолоть их и развести горячей водой, то этой кашицей, когда она остынет, можно кормить младенца, – ответил Сидше, улыбнувшись. – Но если у ясноокой госпожи есть другие способы…
– Нет! Орехи сойдут! – поспешно ответила она.
Отчего-то мысль о голодном ребёнке, которому придётся искать еду посреди пустыни, страшила её больше, чем перспектива сразиться со всей армией Радхаба и его влиятельного дяди-купца.
Уйти им удалось незамеченными, несмотря на то что Лиуру нужно было в прямом смысле тащить на себе. Лишь возле кухни они наткнулись на неудобного свидетеля – купца-северянина, который прятался от садхама под большим тазом. Немолодой уже мужчина, с брюшком, перепуганный вусмерть, но притом напыщенный и явно привыкший к власти, осторожно высунулся из-за своего укрытия и, заметив юношу-киморта, побледнел в прозелень. А затем – принялся лопотать что-то на смеси двух языков, то ли угрожая пожаловаться в конклав, то ли обещая жестокое возмездие от самого лорги.
– Тысячи мечей обрушатся на вас! Тысячи! – бормотал он, раздувая щёки, пока изрядно заскучавший Сэрим не заставил его умолкнуть ударом по голове.
– Вот ведь болтливый… Ясноокая госпожа, киморты вроде умеют лишать человека воспоминаний, верно?
Фогарта переступила с ноги на ногу в раздумьях.
– Учитель рассказывал, что делать надо, но я сама прежде за такое не бралась. Большая вероятность, что подопыт… э-э, сей достойный господин лишится не только памяти, но и рассудка.
– Экая потеря! – отмахнулся Сэрим. – Да он и без того полоумный, если думает, что может кого-то посреди пустыни гневом лорги напугать. Давай, рази без жалости.
Купца она в итоге всё-таки пожалела, хотя и чуяла, что в будущем это может обернуться бедой. Зато следы при побеге, наученная горьким опытом, замела на славу – половину пустыни, кажется, перевернула вверх дном. Силы у неё предсказуемо закончились к полудню; их хватило только на то, чтоб соорудить от солнца навес из песка, приткнуть по краям два прозрачно-голубых камешка, заряженных морт – воздух охлаждать.
– До заката не будить, – сонно приказала Фог, свернулась калачиком на крышке сундука – и уснула, как в чёрное озеро провалилась.
Разбудили её сдавленные рыдания и тихие причитания на лорги.
– Я ведь думал, что ты… что тебя…
– Мне сказали, что тебя… я тебя похоронила уже…
Брат и сестра, сейчас совершенно неразличимые, если не считать причёсок, попеременно рыдали друг у друга на груди. Онор щеголяла в хисте с плеча Сидше; с Лиурой поделился рубахой Иаллам. Младенец, очевидно, накормленный и хорошенько укачанный, мирно дремал в снятом с тхарга седле, и безобразие, творившееся вокруг, нисколько его не волновало.
«Вот умная девочка», – умилилась про себя Фогарта и, понимая, что дальше уже оттягивать неизбежное глупо, села, зевая:
– Долго я проспала?
– Шесть часов, – тут же откликнулся Сидше. Ярко-синие нижние одежды шли ему необычайно, хотя распущенная шнуровка на вороте смотрелась излишне откровенно; но запасные комплекты одежды хранились в сундуке, на котором спала она сама. – Днём над дорогой стояли клубы пыли – похоже, что от рудника к поместью и обратно проскакал крупный отряд. Однако к нам никто не приближался.
– Очень мудро с их стороны, – кашлянул Сэрим, скосив взгляд на жмущихся друг к другу близнецов, которых сейчас никак нельзя было спутать со взрослыми кимортами. – Воистину недогадливость и недотёпистость сохранили много жизней!
…Рассказ Лиуры о злоключениях был коротким – и страшным. Юношу почти сразу разлучили с сестрой, потому что похитителям стало ясно: он сделает всё, чтобы её спасти. И действительно, за полгода ему удавалось сбежать дюжину раз, не меньше, и всякий раз подводило лишь одно – выносливость. Когда он падал от усталости в сотне или даже в тысяче шагов от очередной разрушенной тюрьмы, то охрана неизменно догоняла его, и дальше всё начиналось по кругу: дурман, истязания, угрозы… Так продолжалось, пока не появилась женщина-киморт в ишмиратских одеждах, чьё лицо было скрыто за покрывалами. «Так не пойдёт», – сказала она и отвела обессиленного юношу в другое поместье.
Когда Радхаб разделил ложе с Онор, то Лиура был совсем близко, за стеной, – но сделать ничего не мог, даже закричать.
– Та женщина сказала, что всякий раз, когда я буду упрямиться, к моей сестре будет приходить мужчина, – тихо сказал он, опустив глаза. – И я больше не спорил. С тех пор на девять дней меня лишали дурманом сил, а на десятый сажали за работу. Я мог справляться с одним, самое большое – с двумя камнями, потому что быстро уставал, но хозяина это устраивало. Один раз они оставили приоткрытой дверь, будто бы забыли, а я… я никуда не ушёл. Не смог.
Лиура замолчал.
Фог зябко обхватила себя руками, хотя под навесом было вполне тепло.
«Как хорошо, – подумала она, ощущая себя последней трусихой, – что мне удалось сбежать тогда… ведь я тоже… я ведь могла…»
Заканчивать мысль ей не хотелось.
– Нет на целом свете человека, который бы тебя осудил, – мягко произнёс Сидше. Он сидел у самого костра, подогнув под себя одну ногу, и выражение лица у него было таким, словно ему пришлось вспомнить нечто крайне неприятное. – Не стану говорить, что самое тяжёлое позади, оно как раз впереди, придётся ведь как-то учиться жить заново. Но самое омерзительное уже миновало. Я отвезу вас на север, – добавил он неожиданно. – На хорошем дирижабле путь не такой и далёкий.
Онор, яростная и отчаянная совсем недавно, протяжно всхлипнула и уткнулась брату в плечо. А тот замер сперва – а потом ещё крепче обнял её в ответ, так, словно заново обрёл не сестру, но часть себя.
…а ещё через час, когда маленький отряд готов был тронуться в обратный путь, к Ашрабу, из-за бархана шмыгнула маленькая красная ящерка, безногая, похожая на змею – и примостилась у Сэрима на макушке.
– Эге! – присвистнул он, ничуть, впрочем, не удивившись. – Гляньте-ка, а садхам вернулся. Зачем, интересно?
– Может, ты ему кого-то напомнил? – неуверенно предположила Фог. И, не найдя поддержки, решительно добавила: – Значит, просто понравился! Ну и хорошо – мне же проще книгу будет писать.
До города они добрались ближе к рассвету и присоединились к каравану. Киморты спрятались в сундуке, Сидше и Иаллам затесались среди охраны, Сэрим подсел к вознице, наигрывая на флейте, и так они незаметно вернулись в Ашраб. Стражники придирчиво досматривали одиноких путников, а вот на большой караван, да ещё с верительным письмом из конклава, внимания не обратили. А ещё через час они уже были в храме, и Иаллам зачитывал вслух доклад.
С каждым словом жрица мрачнела всё больше.
– Радхаб не смог бы провернуть это без поддержки дяди, – подвела она итог. Одеяния у неё нынче сияли, точно сотканные из чистого золота. – А значит, в конклаве у нас есть по меньшей мере один враг… возможно, что и больше. Да и торговец, облечённый особым доверием лорги – дурной знак. Куда девались камни, обработанные кимортами-рабами? На юге их по-прежнему мало, морт-мечи – большая редкость и ценность. А ведь Лиура наверняка был такой не один… Мне нужно два дня, чтобы подготовить доказательства и созвать встречу всех пятидесяти представителей в конклаве. Двух заслуживающих доверия свидетелей и показаний самих пострадавших, думаю, хватит, чтоб выдвинуть обвинение. До тех пор вам лучше переправить дирижабль поближе к храму и быть всегда наготове. Не думаю, конечно, что кто-либо отважится объявить войну Ветру Карающему.
Это было разумное предложение – но жизнь распорядилась иначе.
Брата с сестрой снабдили лекарствами, которые должны были окончательно избавить их от действия дурмана, и временно переправили на «Штерру» под присмотром Сэрима – и Иаллама, который так и остался нянькой для маленькой безымянной девочки. А Фогарта вместе с Сидше направилась на городской базар с твёрдым намерением изучить все варианты смесей для питания младенцев и таким образом восполнить позорный пробел в своих знаниях.
День пролетел незаметно; вскоре наступил вечер.
Когда они возвращались к дирижаблю, нагруженные покупками, Сидше внезапно насторожился – и шепнул, почти не размыкая губ:
– Охрана от жрицы пропала. Я даже не заметил, когда именно.
– Ты уверен? – забеспокоилась Фог, стягивая к себе морт на всякий случай.
Он кивнул:
– Да. И за нами кто-то следит, только не могу взять в толк, откуда смотрят…
С каждым шагом тревога только нарастала. В какой-то момент у самого дома купца Сидше вдруг застыл как вкопанный – и прошипел:
– Бегом!
Они сорвались с места – и тут же у ноги его свистнула отравленная стрелка.
Фогарте стало страшно.
Она достаточно сгустила морт вокруг, чтоб больше ни один опасный снаряд и близко не подлетел, но преследователи уже больше не скрывались – так, словно прекрасно знали, с кем имеют дело, и были уверены в своей победе.
И вскоре стало ясно почему.
Стоило приблизиться к «Штерре» – и швартовочная мачта вместе с верёвочной лестницей вспыхнули, как сухая солома.
Сидше запнулся на половине шага – и выругался.
– Хотят избавиться от нас, – процедил он сквозь зубы. – Конечно, нет кимортов-пленников – нет и доказательств, а дирижабли, бывает, и сами по себе взрываются, особенно старые…
– Не выйдет, – уверенно ответила Фог, ощущая призрак того же ледяного гнева, как тогда, кажется, уже тысячу лет назад, на невольничьем рынке. – Только не со мной.
Из ближайших переулков высыпали люди – два вооружённых отряда, двигающихся наперерез, чтоб отсечь беглецов от дирижабля. Плотная волна из морт, наполненной не стремлением даже – чистой яростью, и воинов разметало, как пушинки… увы, не всех – часть из них устояла на ногах, отразив атаку морт-мечом.
«Они уже делали нечто подобное, – пронеслось в голове. – Сражались с кимортом… Потому и надеются победить!»
Не теряя более ни мгновения, Фогарта окутала себя и Сидше коконом из морт – и подбросила вверх, мимо швартовочной мачты, мимо обгорелой лестницы, к распахнутому люку, у которого маячила знакомая рыжая шевелюра.
А отряды внизу собирались для новой атаки. Разом поднялись клинки…
«Один, два, три… Сколько же их? Два десятка? Или больше?»
Фог отразила залп, но покачнулась; в глазах у неё рябило, а грудь сдавило, точно от удара кулаком по рёбрам.
– Где Чирре? – рявкнул Сидше, едва отдышавшись после бега и резкого подъёма. – Набираем высоту, срочно!
– Он в навигаторской, – живо откликнулся Иаллам, бледный, но ничуть не испуганный. – Взлетать собирался, как только заметил в переулках подозрительное движение… Капитан, а капитан, я там, в грузовом отсеке, свёрток нашёл – это ведь фейерверки?
Улыбка у Сидше стала жёсткой.
– Почти. Шнур видишь? Поджигай его и бросай свёрток вниз. Только не раньше, чем мы поравняемся вон с тем шпилем…
Вскоре загудели натужно двигатели – и «Штерра» начала подниматься.
Следующую атаку Фогарта успела предупредить – и разметала воинов по всей улице одним мощным ударом. Но никого, кажется, не убила – даже толком не задела. Они снова начали собираться вместе, и командовал ими смуглый черноволосый человек в белом головном уборе, смутно знакомый по описаниям Онор.
«Неужели сам Радхаб?»
Дирижабль поднимался вверх так быстро, что двигатели и проводящие морт пути едва выдерживали. Незнакомец в белом уборе поднял руку, готовясь отдать приказ… но тут сильно запахло палёным, и вниз полетел, роняя искры, объёмистый свёрток.
…это действительно походило на фейерверк – только грохоту было втрое больше, а огней меньше. Половина дома купца попросту обрушилась; часть воинов лежала на мостовой, не двигаясь более, а другие безуспешно пытались подняться, тряся головами.
Их командир исчез без следа.
– Выше бы подняться, – пробормотал Иаллам. – Эй, ясноокая госпожа, они ведь нас морт-мечами не достанут?
Она хотела ответить – и закашлялась.
На губах была кровь.
Фог кое-как сумела перебраться в навигаторскую, борясь со слабостью; когда дурнота наконец отступила, Ашраб уже остался далеко позади – дивный и страшный город с разноцветными стягами на стенах, тонкими шпилями и прекрасными дворцами.
– Как там… как там… – «Сидше», хотела сказать она, но в голову лезли одни глупости. – Как там наши покупки?
– Еда-то? В полном порядке, девчонка уже обедает, – весело ответил Иаллам, обмахивая её бумажным веером. – Или ужинает. Ух, и прожорлива она! Кстати, знаешь, как Онор дочку назвала? Садхам.
– Ей пойдёт, – улыбнулась Фогарта, пытаясь сесть. – Куда мы летим?
– В Лоргинариум, – коротко ответил Сидше с капитанского кресла. – Ты бы отдохнула пока. Дорога предстоит долгая.
Она кивнула, соглашаясь, но сдвинуться с места так и не смогла.
Ашраб стремительно отдалялся – ещё немного, и вовсе исчезнет. И тогда бы вокруг, насколько хватало глаз, остались бы только пески: белые, желтоватые, как старая кость, и багряные…
И – бескрайнее небо над ними.
Фог смотрела и чувствовала себя старше на целую жизнь.
…«Штерра» летела на север – быстрее ветра, быстрее мысли, но судьбу обогнать всё-таки не могла.

Эпилог

Ульменгарм – город большой, суетливый; чужеземцев он любит – так, как дети любят сласти.
Хвать цепкой рукой да на зуб.
Потому-то он охотно встречает гостей: проходимцев-кьярчи, вальяжных купцов-южан, суровых дружинников, возвращающихся из дальнего похода, гордых сыновей из благородных семейств, степенных матрон…
Даже таких, как я, Дёран, бродячий певец и сказитель, – и тех привечает.
Разминуться здесь, впрочем, легче лёгкого. Закружит толпа, подхватит – и понесёт прочь, как ручьи в половодье увлекают всякий сор с берега. Тут не то что старого приятеля не увидишь – и родную мать-то не приметишь, особенно в новом платке, купленном тут же, на прилавке у улыбчивой торговки. Потому я ничуть не обижаюсь, когда мой друг проходит мимо, даже не оглянувшись… впрочем, он сейчас никого не узнаёт.
Совсем новый, можно сказать, стал человек. Другого полёта птица.
Чего я совсем не ожидаю – так это встретить ту, кому положено сейчас в Шимре сидеть и в цехе кимортов усердно трудиться, чтоб на собственный знак отличия заработать.
– Фогарта, – шепчу, привставая с лавки придорожного трактира. – Или не она?
Её тоже не узнать, стала совсем другая. В глазах – небо, в волосах – солнце; и смотреть больно, и отвернуться сил нет. Брови, кстати, весной опалённые, уже назад отросли. Вон, идёт, хмурится – чисто как взрослая. Склоняется к прилавкам, выбирает; сундук следует за ней, как верный пёс. Когда с покупками покончено, она с облегчением отряхивает ладони – и запрыгивает на него, садится на крышку, скрещивая ноги.
И – собирается улететь прочь.
…а там, на другой стороне площади, стоит тот мой приятель, который минуту назад мимо прошёл, не узнав меня. Стоит – и с места двинуться не может, точно зачарованный, и явно видит не пёструю толпу перед собой и не шумный базар, а только рыжеватые локоны, горящие на солнце, да ярко-бирюзовые ишмиратские одежды, струящиеся по ветру.
– Ну же, – шепчу, – узнай. Вспомни. Не меня, так её, иначе зачем это всё?
Пальцы сами тянутся к семиструнке, к самой верхней, басовитой струне; касаются её слегка – и морт, сплетаясь со звуком, растворяется в нём, и летит, летит, пронзая пространство, и несёт в себе одну мольбу:
Ну же, оглянись. Посмотри. 
Но почти тут же навстречу взмывает другая волна – это поёт флейта, и мелодия мне хорошо знакома. Крепко зажмуриваюсь, так что фейерверки под веками расцветают, а когда снова открываю глаза, то вижу человека из далёкого-далёкого прошлого. Он стоит на другом конце торгового ряда и качает головой; его губы двигаются, и мне не надо слышать слова, чтобы их узнать.
– Всему своё время, – говорит он. – То, что ушло, не вернуть. Тебе ли не знать?
Ответить мне нечего.
К ночи начинается дождь, и площадь постепенно пустеет. Смолкают песни; смолкают голоса.
Остаётся только эхо.

Приложение

Áйка  – кисло-сладкая крупная ягода конической формы, растёт на кустарнике.
Áнцу  – гора на юге Ишмирата, огромный потухший вулкан. Извержение Анцу разрушило три огромных города, и лишь четвёртый, Ли-Анцу, устоял, потому что был укрыт семерыми братьями-кимортами.
Арафи́  – всадники пустыни, объезжающие особую породу ящеров-тхаргов. Арафи считаются потомками царских родов. Все прочие люди, кроме кимортов и ныне царствующих семей, должны склонять голову при встрече с ними, иначе всадник имеет право отсечь непокорную голову.
Аргáст  – колючий вьюнок, ягоды съедобны, но сильно горчат и красят язык синим.
Арирамáр  – очень глубокое, идеально круглое озеро в горах на западе Ишмирата, на границе с Лоргинариумом; вода в нём исключительно чистая и холодная из-за родников. Есть легенда, что раз в тысячу лет озеро Арирамар наполняется огнём вместо воды.
Áше  – междометие, распространённое в Ишмирате, может выражать самые разные эмоции. Чаще всего – покровительственное сочувствие.
Ачи́р  – сладкоголосая птица с юга
Вáйна  – знахарка у кьярчи, бродяг.
Гéрка  – замена очков в пустыне, полоса затемненного стекла в оправе на ремне.
Гу́рны  – ездовые животные; это непарнокопытные млекопитающие, у них длинные уши, а на хвосте кисточка. Гурны разных пород сильно отличаются по размерам и окраске.
И́шма  – правитель Ишмирата. Полный титул – Великий ишма.
Ки́морты  – люди, способные манипулировать морт.
Киме́нь-гора  – гора, где в древности добывали мирцит, на границе между южной и восточной частями Лоргинариума.
Кли́ппа  – красно-оранжевый краситель, получаемый из листьев одноимённого кустарника, а также пряность. Сами листья в сыром виде жёлтые.
Кья́рчи  – кочевой народ. Поклоняются Аю-Насмешнику, сами любят хорошую шутку; ловкие, хитрые, не всегда честные.
Ло́рга  – правитель на севере.
Лут  – островатый сочный корнеплод, хорошо подходит к мясу.
Мáстер —  человек, который занимается изготовлением приборов и предметов, работающих на мирците.
Мирци́т  – металл, способный впитывать морт и усиливать её. Хорошо смешивается с другими материалами. В очищенном виде имеет вид мелкодисперсного текучего порошка или пыльцы, даже похож на жидкость, если не приглядываться.
Михрани́  – «Царственная Мать», прозвище и одновременно титул самой влиятельной женщины в оазисе Кашим.
Морт  – сила, энергия, пронизывающая весь мир.
На-джи́  – настольная игра со множеством запутанных правил; для на-джи нужна доска, расчерченная на кратное десяти количество квадратов, и два набора плоских фишек.
О́йга  – крепкое вино из айки или другой ягоды.
О́кулюс  – один или два окуляра на кожаном ремешке. Стёкла обработаны морт и выплавлены с примесью мирцита. Через окулюс лучше видны тонкие потоки морт; есть окулюсы, которые помогают видеть вдаль или различать мелкие частицы.
Откáт, сброс  – потеря кимортом памяти и сил по достижении трёхсотлетия.
Рагди́  – верховный правитель города на юге.
Рáйма  – северный кустарник, из плодов которого делают дорогое и редкое вино. Райма – дикорастущее растение, поддаётся окультуриванию только при воздействии морт.
Ри́гма  – сочный фрукт с оранжевой мякотью. Бывает сладким или кислым; кожица обычно зелёная, но встречаются оранжевые, розоватые, красные экземпляры. Кожица имеет смолистый запах.
Рукáв Ми́ра  – очень широкая река между Ишмиратом и пустыней.
Садхáм  – «красный ветер», сильная песчаная буря.
Семистру́нка  – музыкальный инструмент.
Тхáрги  – пустынные ездовые животные, ящеры с гребнем на голове. Говорят, что они были искусственно выведены кимортами в незапамятные времена.
Хи́ста  – красивая накидка с запáхом на левую сторону у мужчин, на правую – у женщин. Под хисту надевается нижнее платье и нательная рубаха. У женщин-придворных нижних одежд может быть до десяти одновременно, мужчины носят не больше четырёх нижних платьев, если они не актеры и не сказители.
Хадáры  – разбойники, «лихие люди из леса»; в хадары часто идут люди из «чумных поселений», которые сожгли, потому что денег на киморта не хватило.
Чи  – зелёный каплеобразный фрукт с большой косточкой и шершавой кожицей, солоноватый и горьковатый, очень сытный. Долго хранится. Иногда им заменяют мясо в холодных блюдах.
Чи́йна  – куст, цветет весной. Листья гладкие, тёмно-зелёные, соцветия в виде больших гроздьев синего, лилового и фиолетового цвета. Редко встречается белый. Найти белый цветок чийны среди разноцветных – к большой удаче.
Ши́мра  – столица Ишмирата, ши́мри  – тот, кто родился в столице.
Эль-шари́х  – зловредный пустынный зверёк, лисичка с большими чуткими ушами и тремя хвостами; его передние лапки похожи на человеческие руки.
Эрисе́я  – дерево, цветет ранней весной. Сначала цветы белые, но за одну ночь они становятся пунцовыми, затем опадают.
Э́стры  – киморты после сброса.